Шут и трубадур

.. Как Он поступил, говорят, с герцогом Палангутским...

— Замолчи, шут! — рявкнул Рэндери. — Неужели я буду слушать клевету на человека, чей хлеб я ел и под чьим кровом провел ночь?!

Шут вздрогнул, съежился, снова попробовал встать — и неожиданно для самого себя шепнул:

— Если бы я родился таким же сильным и умел бы рубить мечом дубовые столы — я бы тоже был храбрейшим из храбрых!

«Ну, все! — подумал он, увидев, как странствующий рыцарь распахнул глаза и вскинул брови. — На этот раз — конец!»

Он закрыл глаза, перестал бороться с болью и стал ждать неминуемой смерти.

Только смерть почему-то все медлила — и вдруг сквозь звон в ушах и боль шут услышал громовой хохот Кристиана Рэндери.

Странствующий рыцарь хохотал, держась руками за перевязь и откинувшись назад, мотал кудлатой головой, звонко хлопал себя по доспехам на груди — и снова хохотал, словно с горы катилась бочка, набитая булыжниками.

— О господи, шут... — еле вымолвил он наконец сквозь раскаты громового смеха. — Значит, если бы ты родился таким же сильным, как я, ты был бы храбрейшим из храбрых? Когда я родился, малыш, меня долго искали по всей кровати и не нашли бы, если бы не догадались перетряхнуть одеяла!

13

На рождение седьмого сына мелкого барона, затерянного со своим обветшалым замком и несколькими акрами родовой земли в богом забытом Сэтерленде, не обратил особого внимания никто, кроме баронессы.

Вернувшийся с охоты барон недоуменно обозрел орущего заморыша величиной с кошку, нахмурился и пожал плечами.

— Этого еще не хватало! — прогудел он, перепугав няньку и жену. — Еще один наследничек... Что же мне ему оставить — разве что дохлую курицу и благословение? Да заткни ты ему глотку, о гос-споди!

Нянька испуганно отскочила от барона, а младенец взвыл еще громче, непостижимо звонким для своих размеров голосом.

Хозяин замка махнул рукой и затопал к выходу, но на пороге остановился и бросил:

— Клянусь спасением души, лучше было бы сразу его утопить — все равно толку от такого задохлика будет не больше, чем от хромой кобылы!

Выдав это мрачное предсказание, он вышел — чтобы на несколько лет начисто позабыть о существовании младшего сына.

У барона была одна всепоглощающая страсть — охота, и он предавался ей с утра до вечера по много дней кряду, невзирая ни на погоду, ни на время года, ни на церковные праздники.