Поход на Киев

В суровой северной стране нужно было много гнева, чтобы разогреть в груди своё сердце и заставить его биться. В снежной пустыне с пробирающими до костей ветрами, люди становились суровы друг с другом и со своими врагами. Они учились высоко ценить дружбу, гостеприимство, обещания, но вместе с тем учились презирать в душе тех, кто не воспитывался в этой холодной пустыне. Добрыня был из последних. С детства он рос в знатной семье, в тепле и сытости, воспитывался христианином. С одной стороны, Добрыня не знал бедности и привыкал командовать, с другой стороны, его учили любви к ближнему и прощению врагов.

Хорошее прикрытие для поражения. Добрыня и сейчас готов был бы простить Рогнвальда, если бы тот забрал Зою себе и уехал с ней куда-нибудь из Новгорода. Но всё было гораздо хуже. Рогнвальд оставался здесь, с ней, прогуливался в её компании по городским улицам, целовал на людях. Воинственная полячка хорошо влилась в компанию викингов, у которых женщина-воин было нередким явлением. И злоба копилась в Добрыне, кипела и искала выхода наружу, и иной раз выплёскивалась совсем неуместно. Так, однажды в его доме гостил новгородский посадник Фома, его дядька, сводный брат отца Никиты.

- Наши опять с варягами подрались, - говорил Фома, выпивая большими глотками вино с мёдом.

- Кто на этот раз? – спрашивал Никита, глядя в окно на мирно гуляющих по двору кур.

- Да, охотнички из Людина конца. Не сошлись с кем-то в цене за коня и сразу за дубины.

Говорят, трёх людинских варяги насмерть уложили. Но и викингам досталось хорошо. Дрались на мосту, пока Путята со своими ополченцами из не разнял.

- Да уж, нет порядка в Людином конце, - обобщённо заключил Никита, - совсем людинские распустились при Ярославе.

- Это они ещё при брате твоём – Ваське Буслаеве распустились, - возражал ему Фома, - а волхвы поговаривают, что это нам от богов наказание за крещение в христианскую веру.

- Скорее уж наоборот, - молвил Никита, - наказание за то, что мы так упорствовали в своём язычестве. Бог хочет, чтобы мы страдали, как иудеи 40 лет в пустыне.

Но тут из дальнего угла комнаты раздался громкий язвительный смех. До этого Добрыня сидел молча, в разговор не вмешивался, но теперь не выдержал и обнаружил себя.

- Ловко же вы, бояре, оправдали себя, - произнёс он. Никита вперился в него злобным взглядом, Фома нахмурился.