Вор и тьма

Ты будешь жить, пожирая чужие души, и ты сможешь жить вечность! Но твоя душа отныне обретет мою власть! Однако я не Дьявол!

Лейтенант смотрел широко раскрытыми глазами на указующий в него перст, и он знал, что сейчас слышит правду. Он склонился, он сделал свой выбор.

— Прими же меня, Низверженного! Облеки себя в Бездушного!

— Принимаю.

Ричард Тейвил поднял взор и теперь он увидел его! Первого творца Орнора.

Того, кто создал этот мир. Того, кого низвергли старые забытые боги! Того, кого превратили в смертного и изгнали из Орнора.

Первая жизнь этого мира вернулась.

Из ярко-синих, без белков, глаз Низверженного в глаза Тейвила ударили два энергетических потока. Извивающиеся молнии! Три удара сердца, и они исчезли.

— Встань, Бездушный.

Тот, кто был раньше Ричардом Тейвилом, повиновался. Он моргнул. Под веками — черные белки без зрачков. Снова моргнул, и человечьи глаза вернулись. Его облик не должен отличаться от людского.

 Сила переполняла его! Новая, никогда ранее не принадлежавшая ему сила! Отныне он мог многое.

И тот, кто раньше был Ричардом Тейвилом, ощущал невероятную пустоту внутри.

— Бездушный! Ты голоден?

— Да, Отец мира.

— Утоли голод. Твоей первой душой!

Бездушный обернулся к Генриху фон Герингену. Сорвал с имперца путы, вырвал кляп и потянул к себе. Изо рта того, кто еще недавно был человеком, торчали клыки, очи снова залила чернота.

— Не-е-ет! — отчаянно закричал парализованный неестественным ужасом граф.

Скоро все было кончено. Вместе с кровью из разорванного горла Генриха вытекла и его душа, а тело высыхало. Насытившись, Бездушный бросил к своим ногам мумию и увидел, как, она превращается в тень на земле. В тень, которая была видна в этот пасмурный день! Бездушный наступил на нее, и все, что осталось от Генриха фон Герингена, слилось с его тенью, тоже казавшейся невозможной под небом без солнца.

Спустя миг размытый силуэт у ног Бездушного исчез. Он зарычал. Он поглотил первую тень! Все, что осталось от его добычи! Первая душа его! Бездушный посмотрел на двенадцать убийц. Они опасны, но способны лишь на жалкое подобие того, что может он. 

Прикрыв глаза, Бездушный наслаждался сытостью.

Поляна погрузилась в тишину, которую нарушило карканье воронья и сказанное Альбрехтом Огсбургом:

— Великий Господин. Еще трое других. Первая кровь.