Плетёная сказка

Это называется “упс”, распустил я тросы и поскакал к подруге.

5. Кровавое танго

Подбежал я разминающей поясницу Зелёнке, которая на меня очень многозначный взгляд бросила. Хороший, но многозначный. А вообще — нехрен, я спас и всё такое, да.

Правда, упырь был… жив. Обезглавлен, точнее — обезглавлена, как я с некоторым удивлением отметил. Этакая фуррятина из нетопыря и человека, причём морда страдающей большеглазой башки — очень молодая.

— Кащей, — потёрла поясницу Ленка. — Спасибо, тебе, конечно, но…

— Я спас и молодец, — прервал я вредные фантазии.

— А это техническая накладка!

— Надо подложку под эту накладку какую-нибудь придумать, — проворчала Ленка. — Она меня чуть пополам не порвала! — потыкала она в упырицу.

— А как ты её? — уточнил я.

— Стреляла вспышками и резала голову лучом.

— Луч их берёт нормально? — уточнил я.

— Плохо, — помотала ушами Ленка. — То ли заживает почти моментально, то ли ещё что. С двух раз голову отрезала, на первом дёргалась и чуть не… — не договорила Ленка, потирая поясницу.

— То есть я больше минуты этого упыря бурил, — аж удивился я. — Думал меньше четверти минуты. Впрочем — бывает.

— Бывает. Прибьёшь? — потыкала она в голову.

— Не надо… — полупрошептала-полупротелепатировала башка, плаксиво скорчившись.

— Надо, упыриха, надо, — наставительно произнёс я. — Лен, у меня этот упырь внутри. Сейчас разберусь, что с ним и как. А потом решим, как казнить пленную.

— Точно казнить?

— Точно, Лен. Напала на тебя, точно стремилась убить.

И… ты людей убивала? — полюбопытствовал я, на что голова согласно мигнула глазами. — Они нападали? — ответа не было, что само по себе ответ. — Вот, — веско постановил я.

— Да, согласна, — махнула ушами Зелёнка.

А я прочувствовал округу. Нежить с визгами и писками драпала в полном составе, что и хорошо. Значит, несколько секунд есть, а больше и не надо.

Вчувствовался я в свои недра, мысленно передёрнулся от чувств и эмоций мучающегося в аду, мысленно же сплюнул.

И предложил упырю колоться за “отпущу”.

Упырь и раскололся. Я бы тоже раскололся, да и любой, наверное, да.

И вывернул память, и опять — больше пришлось стараться “не запоминать”, чем наоборот. Но справился, я душеед талантливый. И выпнул душонку, под недоумевающие ощущения тросов.

Пришёл в себя, хотя, скорее, взглянул в реальность. Пробил тросом глаз башки девчонки-упырихи, вздохнул, сделал из тросов себя плетёное кресло, кивнул на него Зелёнке.