Гротенберг. Песнь старого города

Выбора здесь у тебя нет, Сегель — мы ведь желаем одного и того же, просто обосновываем это по-разному. Город застыл во времени, и, — Пустой прошёл по платформе к лестнице, спускающейся вниз, — неизбежно скоро погибнет, вместе со всеми жителями города. Я дарую на эти ночи некоторым из проклятых бессмертие — это один из моих даров, какой фанатики считают ещё одним проклятием. Они считают, что мои дары есть причина их болезни, но это — ложь. — Божество снова обернулось к темноволосому. — Это нужно остановить. Ты хочешь вывести свою семью, но твоя музыка скоро подойдёт к концу, и искомая тобой сестра больна уже несколько лет.

Я рад поощрять «Просветлённых» вроде тебя, но люди зачастую слишком глупо растрачивают мои дары. Мэйнард от отчаяния перед страхом смерти обратилась ко мне. Теперь мой дар — единственное, что поддерживает в ней жизнь, проклиная всех, кто с ней связан. Ты можешь забрать у неё мой дар, как и дар, какой я давал другим людям в этом городе. Лишь тебе решать, кого его стоит лишить, а кого нет.

Никаких рекомендаций, кроме просьбы убить эту глупую женщину. Пока она жива — у этого города, а значит, и у твоей семьи нет будущего. Ты не сможешь покинуть город в эти дни, даже если захочешь.

Сегель осматривал лезвие. В нем чувствовалось что-то... что-то странное. Что-то не из нашего мира.

— Почему я? — Поднял взгляд наёмник.

— Потому что ты должен мне за свою жизнь, пусть об этом почти ничего и не помнишь. — Сегель мог поклясться, что стоящее спиной к нему существо улыбается.

— Что же, теперь тебе пора. У вас, смертных, это место быстро истощает разум, хоть я и бесконечно рад питаться твоим страхом.

До скорой встречи, Просветлённый.

3.1

Ночь. День первый

Дворец. Десять лет назад.

Капли срывались, стуча о камни в своём легко уловимом размеренном ритме. Кап. Кап. Кап. Это было похоже на песочные часы, где вместо песчинок время отсчитывала вода. Темнота окутывала его, холод — сковывал все его тело. Наёмник дернул руками, чтобы осознать, что кандалы протяжно лязгнули, а всё тело отозвалось болью.

Избитое и израненное тело налилось свинцом, стянуло, словно каждую мышцу натянули до предела, стянули иглами, и воткнули ещё с десяток других. Правда, ручаться Сегель за то, что этого действительно не было не мог. Не помнил. Вся голова была в тумане. Мысли путались. Боль заглушала всё. Расцарапанные запястья, кажется, вновь кровоточили. Загудела голова. Глаза не могли разглядеть в темнице ничего.