Гротенберг. Песнь старого города

Сначала так тихо, что Сегель едва различил её слова. Но мере того, как в ней закипала лютая ярость, голос становился всё громче и злее. — А я-то! - всю жизнь молила его обратить на меня благосклонный взгляд, а он отказывал. — Она стала вновь трястись всем телом, то ли от рыданий, то ли ещё от чего-то, более схожего с безумным весельем. – Я приносила ему жертвы! Я собирала в ряды его верующих людей, готовых пойти добровольно на смерть во имя Пустоты! – Старуха протянула в его сторону страшный искорёженный палец с чёрным уродливым, но очень острым ногтем.

— А теперь он нежит убийц, вроде тебя. Я, ведь, тебя помню, тебя искали, а ты сбежал. Натворил дел и сбежал, как трус, как низкая твар-р-рь… - Последние слова вырвались рычанием обезумевшей кошки. - Теперь у тебя есть его сила! Его Сила!

Дальнейшее слилось в смешение реальности и его горячечного бреда, преследовавшего в последнее время. Фигура не распрямилась, нет. Она словно бы приподнялась над камнем и будто бы начала размываться, как меняет очертания каменный болван, окутываемый густеющим туманом.

И при этом из чёрного провала рта уродины рвались сиплые вопли с подвываниями, всё менее и менее напоминавшими человеческую речь:

- Эта сила моя! Она не должна была достаться тебе… Нет, а это я её всегда хотела. Я! Я достойна ей владеть! Я, а не ты! Я заберу... заберу-заберу-заберу...

Чудовище, а как иначе можно назвать кровавого монстра, в которого превратилась эта женщина, мгновенно, с несвойственной человеку прытью, начала действовать.

Сегель, молча, приготовился, обнажая меч, и вовремя — с необыкновенной для больного человека резвостью она подскочила и взвилась в воздух. Одежды теперь больше напоминали ободранное тряпьё. Черты лица плотно обтянули череп, а глаза вспыхнули мертвенным огнём. Её пальцы с длинными ногтями заострённые, словно клинки, блеснули в свете луны, какстальные лезвия. Видимо, зараза делала из людей не просто больных, а монстров, хорошо оснащённых для кровавых пиршеств. И это чудовище привыкло убивать легко, играючи справляясь с жертвой.

Только и Сегель не был наивным горожанином или добровольным обреченцем, явившимся на заклание. Пальцы привычно сжали рукоять меча, всё тело напряглось, как взведённая пружина, и сдаваться он не привык.

Они ударили одновременно, будто почувствовали этот момент. Когти скользнули по лезвию, высекая из закалённой стали целый сноп слепящих искр. Чудовище, явно не ожидавшее сопротивления, отскочило назад.