Аристократ по праву сильного

Напился воды из кувшина и рухнул на хозяйскую кровать, как подкошенный или как тот, кто победил волну зомби. Думал сразу захраплю, но нет, так и лежал глядя в потолок.

Через час пришёл Саламандров. Он по-хозяйски изучил дом, покивал мне, затем улёгся в соседней комнате. И уже спустя минуту я услышал его мерный храп.

Нет, так я точно не усну.

Вскочил на ноги. Прошёлся по дому.

Я сидел на просторной кухне на скамье у длинного стола. Небо потемнело от набежавших туч, но все еще было видно, что на стенах висели детские рисунки.

У мойки стояла высокая стопка чистых тарелок, на полу валялась забытая кукла.

Где сейчас хозяйка рисунков и игрушек? Ответ напрашивался сам собой. Лежит на дороге. Неупокоенная.

Я поднялся, выпил всю воду из кувшина, и пошел на улицу.

Когда я выбирал дом, то проходил мимо неогороженного участка с вырытой под фундамент прямоугольной ямой метров примерно десять на двадцать. Значит, там и будет братская могила.

Сначала я подтащил к яме тех, кто лежали недалеко. Я еще не отошел от напряженного боя, носить тела было тяжело, да и приятного в этом мало.

Я успел навидаться, но к мёртвым не привык. К тому же к мирным, не бойцам.

К счастью недалеко от намечающейся стройки под навесом стояла тачка. В неё я и стал загружать тела.

Я старался не смотреть мертвецам в лица, но потом стал замечать одну особенность. У каждого глаза были закрыты, а лица безмятежны. До меня вдруг дошло. Они ведь умерли в одно мгновенье, по сухому щелчку пальцев аристократа. Даже и не мучились.

Страшно конечно так думать, но, наверное, это лучше, чем умереть от пуль и осколков снарядов.

Тяжелее всего было смотреть на детей. Я и не помнил, как направлял на них свои огненные шары. Молодых мужчин в деревне не было. Дети, женщины и старики, по какой-то причине то ли забытые, то ли не пожелавшие покинуть родные края.

Я подтащил очередную тачку и с ужасом увидел, что уже заполнил огромную яму наполовину.

Когда я закончил, руки дрожали от усталости. Я посмотрел на небо и понял, что наступила ночь и вокруг почти ничего не видно.

Надо еще насыпать холм.

Ноги подогнулись и я опустился на траву. В груди заболело, я не хотел признавать, что не могу похоронить этих людей, не могу по-человечески проводить их в последний путь. Я, конечно, не священник, и не смогу провести отпевание, но бросать их на дороге совсем не по-христиански.

И тут стало светлее, а к спине прикоснулось что-то мягкое. Я с трудом обернулся, и увидел свою лису.