Турнир

Одноглазый стал бить Арвина ногами в спину, а потом впился треугольными зубами ему в шею и вырвал кусок мяса. Арвин закричал, но удержал ублюдка.

В следующую секунду он перебросил Одноглазого через себя так, что мерзавец оказался головой на его груди.

Подонок вскрикнул, заметался, скрутился, чтобы достать Арвина ногами, но тот сразу же упал на спину и зажал их своими. Тогда ублюдок попытался укусить Арвина за руки, однако снова оказался беспомощен.

Брат напрягся, и меч в руке Одноглазого стал дюйм за дюймом опускаться к горлу.

Ублюдок заорал, точно свинья, которую вот-вот собирались зарезать.

«Хотя он ей и был».

Мерзавец зацокал зубами, пытаясь дотянуться ими до всего, чего возможно, а затем одумался и прижал подбородок, чтобы не пропустить клинок. Арвин покраснел и напрягся сильнее.

Послышался треск, и левая рука Одноглазого выгнулась в обратную сторону. Ублюдок заверещал, откинув голову и открыв шею.

Как раз, чтобы Арвин погрузил туда клинок.

Одноглазый захрипел и задёргался в конвульсиях.

Арвин всовывал лезвие глубже и глубже пока противник не умолк навсегда. Завершив дело, он стянул обмякшее тело с себя, бросил меч в сторону и с улыбкой развалился на земле в своей крови.

«Проклятье! Проклятье! Проклятье! Если он умрёт, приз мой, но я не могу оставить его там!»

Годвин ворвался на арену. Он подбежал к брату, поднял его и взял под плечо, зажав рану на боку. Арвин застонал, попытался вырваться, чтобы снова упасть на землю, но Годвин держал его, словно пёс, у которого отнимают кусок мяса.

– Зажми шею! – рявкнул он.

– Годвин…

– Зажимай, идиот!

Брат нехотя обхватил дыру, проделанную Одноглазым, и зашипел. Годвин вытащил его с арены.

Арвин больше не казался силачом. Несмотря на свою громадность он валялся на соломенной кровати беспомощный, как брошенный младенец. Два дня не пил, не ел, а только спал. Он стал бледным, как утопленник, потерял весь лишний вес и треть мышц. Годвин не знал, сможет ли теперь Арвин поднять не то чтобы двуручный, а хотя бы одноручный меч.

«Вскоре сможет, благодаря ей».

Он наблюдал за бодренькой старушкой, лечившей Арвина, радуясь в душе, что обратился к ней. Мало того, что она вытащила брата, когда тот был одной ногой в бездне, так ещё и поселила его у себя, в отличие от владельца постоялого двора, который прогнал их.

Почерневшая изба состояла из комнатки, которая была обставлена так, что Годвин и знахарка спали на полу. У входа находилась печь.