Игрок

Он глубоко вздыхает, набирает в грудь воздуха. Лицо его бледнеет ещё больше. Потом закрывает глаза, и гулко, нараспев начинает говорить.

Глава 40

Старик выговаривает заклинание, повышая голос, всё громче и быстрее. Слова складно цепляются друг за друга, как в песне. Да это она и есть, только по хриплому голосу монаха этого сразу не понять.

Песня кажется мне знакомой. Кажется, я узнаю слова, но их смысл проходит надо мной, как быстрые рыбы проплывают над головой утопленника.

Мне уже не до смысла.

Голова вдруг начинает болеть так, что я почти слышу хруст швов черепной коробки. В потемневшем подвале плавают красные круги, и ничего нет, кроме них. Мой внутренний голос, тот, который не–бог, издаёт странный всхлип. Всхлип быстро переходит в болезненный вопль. Это уже какофония – хриплый голос монаха и крик моего бога сливаются в один неразборчивый вой.

Не знаю, сколько это длится, но крик наконец обрывается. Так же внезапно, как начался. Звон в ушах затихает, и я приподнимаю голову.

Сажусь, опираясь на руки, меня качает, но тело уже слушается. Действие зелья прошло.

Монах сидит на корточках у стола, глаза его широко открыты. Он смотрит на меня в упор, взгляд его предельно сосредоточен.

Осторожно подбираю с пола свой меч. Бонифаций не реагирует. Губы его дёргаются, он издаёт странный звук, будто чем–то поперхнулся.

Балахон на груди монаха шевелится, как живой. Что у него там – ручная крыса?

—Бонифаций!

Губы старика раздвигаются. Что–то округлое, блестящее, движется между зубов, будто набухший язык.

В следующее мгновение «язык» выбрасывается наружу. На пол с тяжёлым шлепком падает извивающееся тело. Чёрное, матово–блестящее, мокрое тело червя свивается в кольцо, одним прыжком оказывается у меня в руках, и исчезает в походном мешке.

С трудом перевожу дыхание. Проклятие, это же мой ручной червяк. Только он здорово подрос с последней встречи. А я тут чуть не умер со страха. Рыбий хвост, обглоданный до самого плавника, валяется рядом.

Останки той рыбы, в которой мой питомец прятался до сих пор.

Монах пошатывается, и медленно падает навзничь.

«Нет! – кричит мой внутренний голос. Кричит так пронзительно, что головная боль вспыхивает с новой силой. – Нет!»

Он произносит, чётко и сильно, несколько слов, и я невольно повторяю за ним. Я привык повторять заклинания, которые тот диктует мне.

Тело монаха, распластавшееся на полу, конвульсивно вздрагивает, дёргает ногами.