Похищенная

Сейчас оно представляло собой сплошное месиво: нос основательно вдавлен внутрь черепа, из рассеченного глубокими порезами лба беспрестанно сочилась кровь, нижняя челюсть свернута на бок, рот - одна большая рана, а на месте глаз каша из рваной плоти и осколков костей. Если выживет, останется слепым. Наверное, в момент взрыва пострадавший осматривал второй этаж, страхуя остальной отряд от возможной опасности сверху. Не повезло парню.

- Как он? - спросил я второго констебля, держащего голову напарника на коленях.

- Плохо, - покачал головой тот. - Не думаю, что выкарабкается.

Стоны уже почти прекратились, и пострадавший только надсадно хрипел.

Чертыхнувшись, я оглянулся, высматривая, не спешит ли кто-нибудь на помощь раненому. Тут мое внимание привлекли раздавшиеся со второго этажа выстрелы и истошные мужские крики. Спустя пару секунд с воплем, полным ужаса, прямо из развороченного взрывом проемавыпрыгнул один из полицейских ушедших наверх вместе с русским. Неудачно приземлившись на мостовую, бедолага вскрикнул от боли и завалился набок.

Похоже, сломал ногу при падении. Несмотря на полученное увечье, он развернулся и, стараясь отползти под прикрытие броневика, продолжал выцеливать окно зажатым в руке револьвером.

В самом здании выстрелы уже не смолкали, превратившись в настоящую канонаду.

Демоны их забери! По кому они там палят? Ничего не понимаю. Я ведь без особых проблем разгуливал по этажам в течение четверти часа, не встретив ни одной живой души.

- Их пули не берут, - раздался сверху вопль незнакомого мне констебля.

- Даже серебряные.

- Стреляйте по конечностям! - закричал в ответ Павлов.

Я озадаченно посмотрел на сидящего возле раненого полицейского. Тот вдруг побледнел и резким движением вырвал из кобуры тяжелый револьвер, прицелившись куда-то мне за спину.

- П-п-покойник! - заикаясь проорал он, пытаясь трясущейся рукой навести оружие на цель.

Там этих покойников навскидку больше трех дюжин человек, чего теперь орать то?

Все еще не понимая в чем дело, я развернулся и обомлел.

Нетвердой походкой записного пьяницы из фойе дома вышел консьерж. Точнее его труп. Верхняя половина головы частично отсутствовала, а сохранившаяся местами кожа на лице уже приобрела синюшный оттенок. При этом для мертвеца двигался он шустро и явно намеревался попробовать меня на вкус. Рот он разевал вполне недвусмысленно.

В чувство меня привели три выстрела грохнувшие друг за другом почти над ухом.