Волейбол

И вот, Катя закончила выступление, но в целом свете не найдётся сухих цифр, достойных его драгоценного Лучика. Только взгляды жюри отчего-то сердиты, они медлят с оценками, словно чего-то ждут. Смотрят искоса, упрекающе. Конечно, он хочет ей победы, разве это запрещено? Но нет, он не станет ни на кого давить, хоть он и спонсор.

Он мог бы поставить ей не только высший балл, а собрать все звёзды с неба. Разве может что-то значить простое число? Её талант пробьется и так, ведь даже Сергею он очевиден. Он тянет руку к экрану и ставит «один», и теперь никто не сможет обвинить его в предвзятости.

Он не видит, как удивленно кривятся, взлетая, брови соседей, как один за другим, каждый из них, занижает следом свою оценку.

Пока не видит.

Стопка

Всхлипывания в раздевалке никак не прекращались. Пименов влил в Щагина уже полбутылки, но чем больше водки оказывалось в добродушном пухляше, тем длинней и бессвязней становилась его история.

— А я так злился на неё, так злился! Ну вечно же не вовремя звонит! Каждый день! И болтай с ней три часа о какой-то фигне!

Васильчиков успокаивающе похлопывал либеро по плечу.

Якушев сидел с другой стороны, теребя снятый с одной ноги наколенник и молча слушая. Михеев стоял над ними, опёршись на шкафчик, время от времени кивал и прикладывался к бутылке. Пименов руководил процессом, задавая наводящие вопросы и следя за уровнем водки в крови каждого.

— Ну вы же знаете этих стариков! — продолжал Щагин, — это покажи, то расскажи, это купи, то почини, здесь помоги, девушку найди, на выходные приедь.

.. а у меня своя жизнь!

И только Гусев спокойно переодевался в дальнем углу.

— Я её постоянно сбрасывал! Сбрасываю – а она звонит! Я говорю: я занят, — а она опять звонит! Я снова сбрасываю!

Собрав вещи, Гусев хлопнул дверью шкафчика и быстрым шагом отправился на выход, мимо пьяного сборища уставших игроков.

— А потом номер незнакомый какой-то… я говорю алло… а мне говорят… говорят… нашли… три дня дома лежала… мёртвая…

Невнятная речь с жалобными всхлипываниями перешла в пьяные слёзы.

— Ревёшь, как баба, — бросил на ходу Гусев.

Что-то больно врезалось в плечо. Это Пименов перегородил дорогу. Наклонился, сверля глазами, почти в упор.

— Дерьмо ты голимое, Гусев, — тихо, но чётко прошипел он. — Связующий – от Бога, а как человек – дерьмо.

Словесная подача попала в блок. Тот даже бровью не повёл, только посмотрел на помеху снизу вверх. Но так, как будто это он был выше. И правее.

— Да ну? — хмыкнул Гусев, сузив серые глаза.