"Мокрое дело"

Пока домовенок, крутя длинным носом, перебирал яблочки, выискивая что покрупнее, подоспел суровый Пафнутьич. Он не стал церемониться – надел на дорогого гостя пыльный мешок из-под картошки, прихватил бечевой поперек живота, и начал сурово спрашивать. Лелик кашлял, чихал, плевался и признаваться отказывался:

- Да зачем мне ваша вшивая шапка, марамои кронштадтские! Бизнеса с ней не сделаешь, толкнуть не толкнешь, выменять не выменяешь. Веники брал, есть такое дело, рыжики брал той зимой, черемуховую муку брал. Все возмещу сполна! А шапку не трогал.

От хорошего пинка по мешку Вениамин удержался с трудом – а он-то на крыс валил, да на соседа Прокопыча думал – тот бывалоча подворовывал, чтобы хоть как подкормить своих стариков.

- Если веники воровал, то и шапку взять мог, а отбрехиваешься, чтобы полувирьем отделаться. Чем докажешь? - набычился Пафнутьич.

- Поклянусь, - помолчав, решил Лелик.

Это было серьёзно. С клятвами Нижние люды не шалили и не шутили, всякий знал, что нарушивший слово паршивеет, лысеет, а затем и вконец дичает.

Разочарованный Вениамин уже склонился поверить Лелику, но Пафнутьич шел до конца. Он пошарил за пазухой и достал ржавый ключ – ключ из первого дома, где ему, молокососу, довелось когда-то хозяйствовать.

Почуяв запах старого железа, Лелик вздрогнул всем телом, но от клятвы не отступился.

- Родичами клянусь перед всем Нижним людом, что не брал у банника Вениамина шапку-невидимку и ни сном, ни духом, знать не знаю и ведать не ведаю, куда она подевалась.

Да будет слово мое крепко.

- Свидетельствую, - тихо сказал банник.

Пристыженный Пафнутьич снял мешок с домовенка. Лелик отряхнулся как пес, плеснул в лицо воды из ближайшего тазика, а потом неожиданно спросил унылого Вениамина:

- А кто тебе, драгоценный наш Веничек, злее всего в уши пел, на других вину сваливал?

- Окстись, босота! – рявкнул Пафнутьич.

- Сам окстись, нелюдь! Небось подставил всех, припрятал шапчонку-то из зловредности, подшутил над соседом, а сам в кулачок смеялся.

- Да ни в жисть, - побледнел Пафнутьич.

– Что я крыса у своих воровать?

Голос соседа звучал неуверенно, бороденка слегка дрожала. Вениамин изменился в лице. Выходит, пока он, как дурак, шарил по всей деревне, балагурил с мышами да крысами, на поклон к обдерихам ходил, яблочки зря мочил, тоской маялся, этот огузок надсмехался над ним. Над честным банником добрым людом из доброй семьи! Ну берегись, старый пень!!!

Перекинувшись через спину, Вениамин обратился котом.