Псы кармы

Сам нос был крупный, узкий между бровями, расширяющийся книзу и над губой нависающий толстой каплей пористой плоти. Глазные яблоки большие, чуть выкаченные, веки будто не желают сходиться на них, и когда хозяин моргает, натягиваются с трудом, как две влажные пергаментные шторки. Радужка палевая с черной точкой сжавшегося зрачка. Лоб высокий, зачесанные к затылку волосы масляно поблескивают. На лбу от левого виска к середине тянется кривой шрам. Нет, этот человек явно старше тридцати. Уж не он ли тот "водяной", к которому приглашает вывеска над входом?

Я постарался вглядеться в мужчину внимательнее, понимая, что так же пристально он рассматривает и меня.

И тут пелену сознания прорвало: на месте человека с иссеченным лицом вился и кружил смерч: матово-серый, как хромированная сталь. С черными прожилками, проявляющимися на поверхности и тут же исчезающими, будто черные молнии или пульсирующие венозные дорожки. Вокруг смерча на небольшом отдалении светилось облако искрящихся синих линий. Они должны были скрывать его от меня, но

я видел как бы три картинки отдельно: человек в черной рубахе с вышитым золотом воротнике, смерч в прожилках и светящийся кокон накладывались, не мешая воспринимать все по отдельности, и не заслоняя друг друга.

Я огляделся, опасаясь, что при малейшем движении картина рассеется, как это было, когда я увидел в кафе смерч-Катерину. Но нет, она оставалась прежней. Трое других мужчин были простыми людьми, молодые парни тускло полыхали зеленым и желтым, мужик, которого я сперва нарек Ираклием, почти не светился.

Ручейки вокруг него походили на липкие струйки сиреневого желе, и я понял, что жить ему осталось совсем чуть-чуть.

- Хорошо, Рам, - сказал лысому человек в черной рубахе, - считай, что мы с тобой договорились. Спасибо, что пришел, не побрезговал моим домом.

Мужчины встали обнялись, прошли к двери, Рам и один из парней скрылись. Второй остался у входа. Мужик, на котором кроме шелковой рубахи были еще и белые шелковые же свободные брюки, вернулся обратно.

Он был высоким, примерно на десять сантиметров выше моих метра восьмидесяти. Сел, и только тогда обратился ко мне:

- Полагаю, ты уже понял, что я - Ираклий, - сказал он, - теперь спрашивай.

Я покосился на Катерину. Она была напряженной, будто привела на очень важный экзамен своего сына и боится, что сейчас тот опозорит ее своим невежеством. Я молчал. Почему-то чувствовал, что опасности нет, и пристегнутая к голени кобура не будет открыта.