Города и горожане

Вот так оно бывало! Никакой благодарности! Только потом Фарисеев приметил в грязи прекрасную эмблему с оленем, которую, видимо, сшиб при падении. Ну, вытащил, почистил об штанину и с трофеем отправился домой — готовиться к последней сессии. Вот насколько ему всё было нипочём — утёрся и пошёл, радовался даже, и в отдыхе как будто вообще не нуждался. Как только ухитрялся?

Теперь олень стал экспонатом на трофейных полках. Подобные достижения, истории стояли за каждой безделушкой. Переживать их было не так уж приятно, а вот вспоминать как давно пройденный этап, не грозящий повториться — очень даже.

Бывал он сильным человеком, бывал он молодец — вот и хорошо, очень славно, не каждый такой жизнью похвастается. Тем слаще заслуженный покой. Так Фарисеев перебирал свою память, задрёмывая под обрывки рекламной музыки в которые неумолимо врывались возгласы заоконного шторма.

Кажется, там действительно кто-то кричал.

Борис моргнул, встал, проковылял к окну, чтобы задёрнуть штору поплотнее. Потянул — оказалось, некуда уже двигать, а крики-то всё равно слышны.

На два голоса. Женские.

— Ай, чтоб вы были здоровы! — крякнул Борис и отодвинулся от окна. Затем он несколько минут кружил по комнате, шаркая тапками по ковру. Тёплыми тапками по мягкому ковру. Ладонью Борис при этом потирал затылок — несколько поседевший, между прочим, затылок, раньше времени поседевший, не лишённый прискорбных залысин. Потирал он также старую шишку — последствие особенно неудачной вылазки. Плод, так сказать.

Бориса не попрекнёшь, что он-де мало плода принёс за свои годы. Шишка — во!

Однако, несмотря на эти размышления, Борис вдруг остановился посреди комнаты, сделал пару приседаний и кинулся в прихожую. Даже люстру не выключил — осталась на пару с телевизором жечь ток вхолостую. В темноте прихожей он нащупал рядом с резиновыми сапогами комья пыли. Стойка для зонтов вообще успела зарасти паутиной. Борис даже удивился: его взбесил непорядок в экипировке, хотя казалось бы — он сам сознательно решил перестать ею пользоваться.

— Нет уж, — сообщил он стойке, натягивая плащ на растолстевшую спину, — не будет фарисеевский зонт в домашней пыли валяться!

Прекрасный серый зонт, благородный серебряный отлив.

Разве не Борис со своим зонтом подоспел на помощь, когда потерялась группа беженцев из затопленного квартала на окраине, где домишки складывались, как картонки? Это он обнаружил их, продрогших, с узлами за спинами, на самом краю оврага.