Города и горожане

Или, может, это был западный ветер — но все они казались Армену северными в неродной стране, где даже гласные звучали не так, как мама учила.

— Мама, мамочка, майрик! — говорил Армен на родном языке, оперев смартфон на бадейку с облепиховым вареньем. «Скайп» то и дело проглатывал ответные фразы, но ничем другим мама пользоваться не умела — поэтому он звонил по «Скайпу», каждый день по нескольку раз. На маленьком экране её лицо казалось втрое старше. У Армена каждый раз перехватывало в горле, когда он это видел.

— Мама, говорю тебе, приезжай! Ничего не жалей, слышишь? Пусть всё уходит: сервизы, ковры — всё! Чеканное блюдо попробуй продать соседке, она всегда на него посматривала. Ноутбук этот продай за бесценок, лишь бы хватило на билеты. И я тоже денег добавлю.

...Да, нужно бежать, нужно оставить дом на растерзание. Старый дом, построенный из золотистого туфа ещё прапрадедом Армена. Всё детство в нём прошло, вся память о доме — сплошное лето.

Разгорячённый игрой, Армен с разбегу нырял в прохладу дома, и тут же останавливался, чтоб не шуметь: на коврах за низким столиком сидел над нардами дед Акоп.

Он играл с соседом, всегда молча — только постукивали шашки. Самой игрой старики говорили друг с другом, и Армен не смел мешать. Он пробирался на кухню, брал пару персиков с медного блюда и утолял ими жажду. Того самого блюда, которое, быть может, заберёт теперь соседка... Зато потом, уже после ужина, дед Акоп становился разговорчивее. Они вдвоём садились на крыльце, и дед принимался рассказывать старые сказки: про хитроумного судью Пул-Пуги и семнадцать верблюдов, про близнецов-богатырей, что победили дракона. Пели сверчки, Армен смотрел на звёзды и задрёмывал. Потом приходила мама:

— Полуночники, не засиживайтесь!

— Мама, ты красивая, как принцесса Ширин, — бормотал маленький Армен, разлепляя сонные глаза.

А теперь — бросить. Бросить дом, его вековые сокровища, оставить на произвол судьбы виноградные лозы и фруктовый садик. Он наощупь мог бы вскарабкаться на любое дерево в саду — так часто залезал на них летом.

Жаль, нельзя посадить тебя на поезд, старое абрикосовое дерево! Тут бы маму вытащить!..

— Если не продастся — бросай и езжай так. Мама, ну что ты говоришь? Не жалко дома, ничего не жалко, лишь бы с тобой ничего не стряслось. Жизнь одна, и ты у меня одна. Они скоро будут там, мама, ты не понимаешь опасности! Они не остановятся на границе, они хотят эту землю. Когда начнут бомбить, будет поздно бежать, мама!

...