Лучший из худших

В общем, как и говорю – гандон редкостный, - пояснил Гоша.

Он спохватился:

- Да, тебе про форму доклада говорили?

Я кивнул.

- А ну попробуй, - сказал он.

- Зачем?

- Попробуй. Надо так говорить, чтобы от зубов отлетало, а то пиздюл… будешь получать на каждом шагу. Представь, будто перед тобой начальник губы – поручик Румянцев.

- Ладно, - вздохнул я и забубнил:

- Господин поручик, арестованный – рекрут батальона осназа Ланской, арестованный начальником гарнизона за нарушение воинской дисциплины сроком на пять суток, осмелюсь доложить: жалоб не имею, все личные вещи на месте, здоров…

- Текст знаешь, - благосклонно кивнул Гоша.

- Да чего тут непонятного, - сказал я.

Тут снова загремел ключ в двери и выводной погнал всех из камеры.

В полном соответствии со словами Гоши нас погнали на работы, а в полном соответствии с законом подлости – меня включили в команду, которую повели на склады.

Внешне зауряд-прапорщик Толубеев очень походил на обезьяну, которую зачем-то подстригли, помыли и одели в армейскую форму. Здоровый - поперёк себя шире, слегка сгорбленный, с длинными волосатыми ручищами, с выступающей надбровной дугой, хищно раздувающимися большими ноздрями, тяжёлой квадратной челюстью, способной перекусить лом.

Я так и не понял, почему из всех нас он приколупался именно ко мне, ведь в команде были и другие новички. Но нет же… я стал объектом его повышенного внимания и тогда сполна ощутил на себе то, из-за чего Толубеев получил прозвание гандона.

Когда он в первый раз испытал на прочность мою грудную клетку, я стиснул зубы и стерпел просто потому, что так было надо, если не хочешь навредить себе и другим.

Боль была жуткая, он бил кулаком как паровым молотом – удивительно, как не треснули кости.

Я думал, на этом всё закончилось, но как бы не так: стоило включиться в работу, как начались дикие вопли и придирки. Это надо нести не так, а это – класть не сюда.

Каждый крик сопровождался очередным ударом.

Глядя на его мелкие злые глазки, я понимал – ему доставляет садистское наслаждение так обращаться с людьми. Он привык к власти и безнаказанности, упивался этим.

Господи, как же я его возненавидел! Будь возможность – задушил бы голыми руками, вырвал противный, катающийся вверх и вниз по горлу острый кадык.

- Рекрут, стоять! Руки по швам! – орал Толубеев, нависая надо мной.