Затишье перед бурей

Но все-таки, если в моих предположениях есть хотя бы капля истины… Вам нужно быть очень осторожными. Власть и удачливость кружат голову. Если Кроули попытается сделать что-то, к чему не готов ещё – я боюсь, он не просто ничего не добьётся. Я боюсь, что в этом случае он может… может сорваться вновь. Вниз.

Ангел молчал, потрясённо глядя на него и немо открывая рот, как рыба, брошенная рыбаком на дно лодки. И в глазах его стыл не испуг даже – оглушающий, лишающий разума ужас. Возможно, старый пастор ошибался. Возможно, в словах его не было и крупицы истины.

Сейчас это было неважно. Азирафаэль поверил ему – поверил, как верил прежде очень немногим.

Поверил – и испугался.

А отец Уильям перевёл дыхание. И, устало потерев глаза, откинулся вновь на спинку стула. На лице его мелькнуло лёгкое чувство вины пополам с сочувствием. Казалось, он почти готов сказать, что он наверняка сгущает краски и не нужно так волноваться…

Но мерцающий, яростный отсвет священного озарения ещё не ушёл до конца из его глаз. Ещё не сменился рассудочным знанием и привычкой сомневаться во всём, что не требовало веры и только веры.

И он промолчал. Вместо этого вновь подтянул к себе блокнот и, низко склонил голову, принялся что-то молча записывать на пустой странице.

…Если бы Азирафаэль заглянул сейчас в его заметки, он увидел бы, что из-под едва заметно дрожащей ручки выходят лишь бессвязные каракули, замысловатые узоры, не имеющие никакого смысла. Им обоим нужна была минута передышки.

Азирафаэль молчал долго. Так долго, что кто-нибудь, менее терпеливый, мог бы решить, что разговор и вовсе закончен.

Кто-нибудь – но не пастор, уже более сорока лет исповедающий прихожан. Далеко не каждый из которых, к слову, был настроен на откровенность. Уильям ждал. Не торопил ангела. Не смотрел на него, бездумно водя ручкой по бумаге, и взгляд его был задумчив… задумчив и печален.

Наконец, Азирафаэль сумел справиться с собой. Глубоко вздохнув, он поднял голову – и, словно угадав его движение, с готовностью оторвался от своего художества старый священник.

Губы ангела вздрогнули. Беззвучно, словно он вдруг забыл, как извлекать из несовершенных голосовых связок человеческого тела звуки. Сморгнул упрямо. И наконец, тихо, с едва заметной дрожью, чудовищно контрастирующей с непривычно твёрдым голосом, проговорил:

- Если демоны и впрямь способны Подняться… Если Кроули вступил на этот путь… Я сделаю всё, чтобы он вновь обрёл белые крылья.

И прозвучало это не ответом, а настоящим обещанием.