Мир в хорошие руки

Саттардец не возражал, и мы затряслись вместе, стукаясь лопатками: предрассветный холод начал пробирать до костей. Я старался не думать о том, что случится, когда взойдет солнце и исуркхи проснутся, но это было трудно. Беспросветная серость вокруг, бесплодные камни и хрустевшая на зубах мельчайшая пыль навевали мысли о похоронах и фразе из какого-то фильма: «Долина смертной тени». 

С чего Ла Керт вообще решил, что исуркхи захотят взять нас живьем? А что, если лже-ангелы просто поджарят нас из своих трезубцев и сожрут на завтрак на глазах у Машуры? Вэазар со своей магией, может, и унесет ноги, но ведь сестру Динешеву в воздух ему не поднять – силы в крыльях маловато.

Нет, ну почему я, как последний лох, повелся на вампирскую выдумку? Может, все-таки прав был братец-пилот, и нам удалось бы вскарабкаться к гнездам?

В этот момент в воздухе над нашими головами произошла перемена. Волосы шевельнул легкий ветерок, небо стало светлеть и стремительно наливаться розовым. Первые солнечные лучи сверкнули между горных вершин так внезапно, что обостренное заклинанием зрение сдало – глаза заслезились, я затер их кулаками, смаргивая алые пятна.

А когда чуть проморгался, то обнаружил, что магия пропала и вижу я нормально. Повернулся к Динешу, чтобы поделиться этим открытием, да так и застыл рядом, копируя его мимику – рыбьи глаза, разинутый рот. 

Гора, в тени которой мы находились, оказалась высоченным многогранником, напоминавшим полированными боками черный обелиск. Странная скала одиноко торчала посреди плато, как гормональный взрыв, набухший угрем на лбу подростка.

Вершина «угря» была пористая и напоминала поверхность сыра «Российский». 

– Гнезда, – почему-то шепотом выдохнул Динеш, невольно отвечая на мой незаданный вопрос. 

– А это чего такое? – я ткнул пальцем в открывшийся за «обелиском» пейзаж. 

Рука у меня слегка подрагивала, но уже не от холода. Впервые после Дарро я видел что-то, настолько чужеродное и необъяснимое, что это снова навело меня на мысли о звездолетах и космодесантниках.

Равнину, посверкивающую оранжевыми бликами в утреннем свете, разрезало пополам затемненное стекло: гигантский лист будто свалился с небес, но не разбился, а ушел одним концом глубоко в каменистую почву. За полупрозрачной преградой угадывалось уходившее к вершинам плато. В то же время она отражала косой, как Пизанская башня, «обелиск», краешек солнца над горами и, если приглядеться, двух крошечных муравьев у подножия Крома – меня самого и Динеша.