Мир в хорошие руки

Еще одной особенностью Любови Генриховны было необъяснимое умение держать взгляд, пришпилив им очередного ветрогона, пока тот не конфузился, смаргивал и стыдливо упирал глаза в пол. 

– «Не знаю» – хорошо для детского сада, – взгляд завучихи заледенел, как «Смирновка» в морозильнике. – Вы в девятом классе, Левцов. Вам следовало бы подумать о своем будущем!

– Зачем думать о чем-то, чего у меня нет? 

Кубики льда в бутылочных глазах чуть сдвинулись, но ведьма по-прежнему не мигала:

– Будущее есть у всех.

– Кого вы хотите обмануть? Себя или меня? Оставьте эти проповеди для Сидоровой с Козловым, поберегите связки.

Завучиха выпрямилась в кресле, будто ее на шампур насадили. Визгливость в голосе повысилась:

– Хотите казаться умнее других, Левцов?

– Да нет, куда уж мне. – Чтобы не моргнуть, я попытался представиться себе, как по стеклянным белкам Любови Генриховны путешествует вялая осенняя муха. – Единственная разница между мной и Сидоровой с Козловым заключается в том, что они нажрутся вдрабадан на первой встрече выпускников, запивая открытие, что жизнь не удалась.

Несколько мгновений завучиха переваривала мой ответ. Я обратил внимание, что ресницы у нее тоже были рыжие – там, где дешевая тушь скаталась и повисла комочками на концах. Вдруг ведьма наклонилась вперед, положив бюст на стол:

– Неужели у вас нет никакой мечты? Желания что-то изменить? Стать кем-то…

– Кем? Космонавтом? – предложил я и тоже навалился на полированную столешницу, хотя все во мне пищало и требовало стать маленьким, плоским и закатиться под коврик.

Любовь Генриховна не мигнула. Просто между веками у нее скользнул и спрятался черный щиток, как в объективе фотокамеры. 

– Лучше! – прошелестела металлическая стружка, которую перебирал ветер.

Я забыл, что решил не моргать. Сидел и хлопал на завучиху глазами, как взятый на горячем первоклашка. 

– А-а… м-ма-а? – выразительно осведомился я, судорожно припоминая Сашкины рассказы о ведьмах. 

Любовь Генриховна поднялась с кресла, обошла вокруг стола и встала за спиной, положив руки мне на плечи. Ногти, накрашенные ярко-алым, вонзились в рубашку и синяки под ней.