Застрявшие, или что было, когда я умер

Мне было больно, обидно, я злился (глупая мальчишеская злость на то, что все видят мои слёзы), и у меня вырвалось:

— Уйди, Костлявая!

Она отшатнулась, и я тут же пожалел, что сказал так. Хотел извиниться, но она убежала. На уроках потом думал, что надо бы найти её и всё-таки попросить прощения, а после...

После я о ней просто забыл.

Всё. Конец фильма.

И этот «фильм» телевизор-наглец мне упорно показывает. Сначала меня это пугало, потом злило. Мне даже хотелось разбить зомбоящик (выключить его нельзя — он работает двадцать четыре часа в сутки.

.. кстати, вам не кажется, что слово «зомбоящик» применительно к призракам обретает особый смысл?), но я не решился — лишь накрыл его тряпкой и убрал звук.

Однако злиться не перестал.

«Уйди, Костлявая!» — два слова, брошенные сгоряча в тринадцать лет. Мне что, посыпать из-за них голову пеплом? Почему именно этот эпизод моей жизни Ангел решил мне показать?

И я приказал себе об этом не думать. «Охренительно бессмысленная галиматья», — сказал я телику. Даже стал его так называть.

Охренительно-бессмысленная-галиматья.

ОБГ.

Я звал его так до тех пор, пока не сообразил, что будет, если слегка переставить эти буквы.

Вы могли заметить, что говоря о телевизоре как о мрачной части экскурсии, я употребил наречие «во-первых». Всё верно, есть и «во-вторых». Оно ещё мрачнее, и о нём я решил упомянуть напоследок. Оставил, так сказать, на закуску.

В стене справа тоже есть дверь. За той дверью «напоминалка» — грубая, как удар под дых. Хлёсткая и беспощадная.

В других комнатах она тоже имеется. Если мы вдруг забываем, кто мы есть, то взгляд на те двери сбивает с нас спесь.

Я свою дверь открыл лишь раз и с тех пор её не трогал. За ней — могила на кладбище. Думаю, не нужно уточнять, чья?

Как я уже упоминал, ларцы мы разносим по очереди — каждый в свой день:

в понедельник — Палыч;

во вторник — Коршун;

в среду — Бабуля;

в четверг — я;

в пятницу — Близняшки;

в субботу — Кошатница;

в воскресенье — Макс.

Ну а сегодня четверг.

Без двух двенадцать я вышел из комнаты.

Впрочем, без двух двенадцать было в Пскове, а в Нигде, полагаю, была без Вечности Вечность — в том смысле, что времени тут нет (да и есть ли оно вообще?). Но Часы в нашем холле показывают то же время, что и часы в псковских банках, отделениях связи и на руках у горожан; к слову, на руке каждого из нас часы тоже имеются — известно, кем сотворённые. И они тоже показывают псковское время.

Когда я вышел в холл, там сидел Палыч и что-то читал.