Застрявшие, или что было, когда я умер

С минуту Кошатница это обдумывала, а я ждал, надеясь, что не кажусь ей фантазёром.

— Ладно, — бросила она, — суть я уловила: мы состоим из частиц, управляемых Ангелом. Только как насчёт Нигде? Почему мы ощущаем там физиологические потребности?

— Из-за тумана, — я имел в виду туман, куда выходят окна Общаги. — Думаю, это тоже эфир или его разновидность.

— И он как-то на нас влияет?

— Ага. Помнишь день, когда мы только застряли?

— Спрашиваешь... — фыркнула Кошатница. — Хотела бы я взглянуть на того, кто смог бы это забыть.

Кивнув, я продолжил:

— В тот день Коршун уколол палец гвоздём. Поначалу ничего не происходило, но потом он повторил это в холле, и из пальца вместо крови пошёл туман, — глагол «пошёл» тут не годился, но мне было не до словесных изысков. — Выходит, внутри нас те же частицы, что окружают Общагу. Нам они кажутся туманом, но весь фокус в восприятии, — уже дважды я произнёс это слово, ставшее в моей теории ключевым. — Взять вот книги или фильмы: если там есть мистика, то наверняка будет и туман.

Мы всю жизнь ассоциировали его с чем-то таинственным, и эфир почерпнул это из нашей памяти: стал для нас тем, чего мы ждали.

Взор Кошатницы сбил меня с мысли: она смотрела как-то странно — будто увидев во мне нечто, не замечаемое прежде. Я смутился, но закончил:

— То же самое и с потребностями: в Нигде они формируются нашей памятью, потому что там больше эфира. Думаю, он в каком-то смысле разумен: перерабатывая информацию, он делает нас такими, какими мы себя помним — нуждающимися в пище и способными ощущать боль.

— Больше эфира... — повторила Кошатница. — Знаешь, а в этом что-то есть.

Приостановившись, она взялась за фонарный столб, потом прошла сквозь него же и пояснила:

— Я касаюсь столба — и тут же сквозь него прохожу: значит, мы и правда состоим из чего-то изменчивого. Если это эфир, который наполняет Нигде... стоп, — Кошатница осеклась. — Ты сказал, что он связывает Нигде с миром живых — но ведь тумана здесь нет.

— Иные законы, — сказал я.

— В мире живых они одни, в Нигде — другие: здесь и там эфир ведёт себя по-разному. И потом, это только теория... Может, она и неверна? Или верна, но частично.

По виду Кошатницы было не ясно, согласна она со мной или нет. Какое-то время мы шли молча, а потом я напомнил:

— Твоя очередь.

— Равноценный обмен, да? — она усмехнулась. — Тоже мне, алхимик...

— Не увиливай. Что ты имела в виду, когда сказала, что мы исчезнем?

Кошатница вздохнула.