Эвридика 1916

- По моему опыту, очень многие музыканты растрачивают свой потенциал на пути к известности. И наоборот, те, кто не пробился, часто являются носителями большого количества творческой энергии…

Шушина прищурилась насмешливо. Тимофей, заметив это, бросился в бой.

- Леня знает, о чем говорит. Скоро наши искусствоведческие споры не будут иметь смысла, поскольку появятся четкие физические критерии, отличающие гения от пустышки.

- Ну, это преувеличение – смутился Голицын. – Я просто пытаюсь понять алгоритм работы мозга исполнителя и связать с производимым на слушателя впечатлением…

- Как интересно! А вы уже кого-то замеряли? – больше из вежливости поинтересовалась мать.

Голицын полез в карман и достал блокнот

- Ну… К примеру, Панина…

- Вера Панина? Сама Панина?

- Да… Так, у нее 5,8… Неплохой результат, но не выдающийся. Шаляпин -3,6…. Вяльцева – 4 с половиной…

- Не может быть. Вяльцева? Она великолепна!

Голицын пожал плечами.

- Я сужу только по процессах, которые происходят в их мозге.

А эффект от выступления может быть и от костюма, и от выпитого бокала шампанского… Но если Тимофей не смог забыть тот концерт, не помня при этом деталей, значит, на него повлияла именно музыка. Кстати, вы очень меня обяжете, если вспомните участников концерта. Вдруг удастся найти этих людей…

- Может, программка и осталась. Если вам угодно…

Мать Веры махнула рукой горничной.

Получив заветную программку, Голицын как-то подозрительно быстро откланялся и ушел. И опять же, никаких знаков внимания в сторону Веры.

А ведь только позавчера очередной румяный гимназист пригрозил покончить с собой от любви к ней! Почему Голицын этого не видит? Не выдержав, Вера отозвала брата.

- Твой друг какой-то странный, тебе не кажется? И не очень-то вежливый.

- Он гений – буркнул Тимофей. И тут же смутился, что выразился слишком серьезно – По крайней мере, в сортах крымского портвейна разбирается по-Голицынски. А там из-за количества сахара сам черт ногу сломит…

Больше Леонида Голицына Вера не видела; наступила весна, затем война, и почти сразу Тимофей сбежал на фронт.

Комиссовали брата в октябре 1914года. Когда Тим вошел в квартиру, Вера кожей почувствовала пульсирующую беду, и только потом заметила пустой рукав шинели, примотанный к поясу.

Та самая, «жертвенная» рука. Ампутировали ее в полевом госпитале наспех, кость обрубили прямо, культя сформировалась неправильно, и теперь любой протез причинял Тимофею чудовищную боль.