Бабушки - не то, чем они кажутся

Мать покинула мир следом, спустя год, перестирав тысячу пеленок да распашонок, и выдержав примерно столько же кухонных стычек с местными куроподобными хабалками, у которых и язык помело, и варево вечно вонючее на плите. Грязь и быт вокруг, вперемешку с ехидными партработниками, что днем на блузах и пиджаках все из себя интеллигентные, а вечерами пыхтят Казбек с мерзкими комками слюны в уголках ртов. Мать держалась стоически, но инсульт вещь страшная, настигающая внезапно. Ее не стало в первый год ленинградского голода.

Хотелось бы описать то время… зачеркнуто… никому бы не хотелось. Об этом нельзя говорить вот так… просто. При мысли о тех годах в голове только шуршание, в желудке спазм, а в ушах — плачущий голодный ребенок. Копченые стены, снег как вода, и каждый кусочек важен. Каждая крошка в толк и про запас. Плясунья, исхудалая и сухая, сидит в онемевшей квартире, пытаясь поплакать, но глаза пересохли и затуманились. Цвет кожи приобрел землистый оттенок. Она сидит и крутит котлеты из куриной требухи, вперемешку с хлебными крошками.

Закончим на этом, пожалуйста… закончим, не начав.

Главное, что потом всё вокруг просветлело. Почти всё.

Дочь подросла и оформилась, так что Степанида и опомниться не успела. Любовь-морковь и прочие сальные штучки. Затерялась дочурка где-то на Урале, а Степанида раз и навсегда забыла ее имя. Но, по соседям домыслы ходили разные, ведь они не по имени помнят, а по своей больной фантазии. По одним слухам дочь вышла замуж за какого-то азербайджанца-водителя, и укатила с ним в Стамбул.

По другим, что в секту попала, и укатила в США, где этих сект, как грязи. Глотнула с ними шипучки какой-то, и скончалась на буржуазный манер — с придурью. Ведь все у них не так, как у людей. Долго можно перебирать сплетни, да толку-то в них? Главное, что спустя несколько лет Степанида обнаружила у своей входной двери сверток тряпичный, а внутри девочка маленькая сопельки жует. А на свертке угукающем записочка, в лучших традициях буржуазных романчиков: «Так, мол… сяк, мол… внучка. Не обессудьте, мама-джан. Сложились, мол, обстоятельства. Кровь приюти свою, Анжелой зовут».

И вот что ей было делать? Одну вертихвостку кормила-кормила, поила-поила. Уму-разуму, дуру такую, учила. А теперь — на-те, мама-джан, распишитесь о бандерольке! Выхода нет. Растить надо.

Так вот Анжелочка и росла, в ситуации безвыходности, ненароком обременяя и неудобствуя.