Игрушка для кардинала

Она могла проснуться в камере со знаком печати на плече, но она сидит здесь, перед ним, и вынуждена молчать, чтобы второй глаз остался цел. — Сейчас я отойду, и оставлю тебя наедине с Его преосвященством, а ты будешь вести себя, как положено, поняла? Задает вопросы — отвечаешь, скажет прыгать на одной ноге — будешь прыгать.

Нейрис кивнула.

Она уже приготовилась к тому, как сейчас в комнату войдет восьмой кардинал, и она напомнит ему, как помогла выбраться из Долины, и спросит почему она получила заплывший глаз и шишку на затылке в качестве благодарности.

Магичка уставилась на него, а тот, в свою очередь, заговорил. Речь его лилась плавно, но голос звучал твердо и решительно, он подошел бы молодому мужчине, но никак не седовласому кардиналу.

— Нейрис Мейвор, жаль встречать тебя при таких обстоятельствах.

— Не нужно беспокоиться о моей душе, отче.

— Я беспокоюсь не только об этом. Ты еще так молода, но в то же самое время… — Старик улыбнулся. — Время, оно имеет свойство уходить… Ты ведь понимаешь, что твое время ушло, Нейрис? Сейчас принятие печати может привести к твоей гибели, — по лицу Его святейшества проскользнула тень сожаления, и оно выглядело слишком искренним. — Вы думаете, что мы мечтаем уничтожить вас, но это неправда. В глубине души, ты должна понимать это, иначе зачем бы вы записывали свои имена в Кингу? Я понимаю, что ты была слишком молода, а такой разум легко смутить, но сейчас ты вполне способна принимать верные решения.

Нейрис смотрела на старика, что для многих являлся символом добродетели и веры. Третий кардинал Филиус Карнс, что появлялся на публике чаще остальных, и являлся главным представителем папской Коллегии, смотрел на неё в ответ мягко, в складке его губ даже читался намек на улыбку.

— Печать убьет тебя, вероятность этого велика. Твое владение запрещенной наукой… Я хочу сказать ты сильна, но позволить тебя пользоваться силой мы не можем, только если она не будет направлена на благую цель.

— А благость цели определяете вы? — она могла бы сейчас потянуться и зевнуть, выказывая свое принебрижение, но не стала, с этим кардиналом ей шутить не хотелось. Она сама не принимала, что именно настораживало её в этом человеке, но она кожей чувствовала, что от него исходит опасность, и даже больше той, что звучала в словах.