Штрихи к портрету кудесника

Можно было, конечно, сколдовать «зазыв», то есть упереться раскинутыми руками в косяки входной двери и пробормотать простенький приманивающий заговор, но, во-первых, срабатывает это не сразу, во-вторых, далеко не всегда получается.

— А что? — с весёлым вызовом сказал юноша. — Возьми да приворожи! Глядишь, Президентом станет…

— Нашим? — язвительно переспросил ядовитый старикашка. — Не уверен. Шут его знает, что у него там за страна сфотографирована и откуда он родом вообще! Больно морда не здешняя.

Присушишь к нему ненароком какой-нибудь Израиль… или Татарстан… Отвечай потом… на международном уровне!

— А! Так, значит, присушить всё-таки можно?

— Ох, не ведаю, Глебушка, не пробовал. Политики не люблю. С ней ведь, с политикой, только свяжись… не развяжешься…

— Да-а… — покручивая головой, протянул Портнягин. — А я, главное, слушаю — удивляюсь: где это он такую бабу позорную откопал? А он — вон чего…

В прихожей нежно заныла с опаской приотворяемая входная дверь, и слегка задыхающийся голос вернувшегося Митрича (лестницу он, надо полагать, одолевал бегом) спросил не без робости:

— Можно?

— Проходи, садись… — насупив кудлатые брови, отрывисто велел колдун.

И, выждав, пока патриот-рогоносец примет в облезлом гостевом кресле исполненную почтения позу, прямо приступил к делу: — Может, не будем державу трогать, а? Тебе чего по жизни-то надо? Деньжонок там, льготишку какую-никакую… чтобы квартиру за долги не отобрали… Что ещё?

— Н-ничего…

Чародей бросил сердитый взгляд на откровенно скалящегося Глеба — и тот счёл за лучшее снова убраться за стол, где взял уже готовую куколку и, осмотрев для виду, решил, что и так сойдёт.

— Ну давай я тебе амулетишко на удачу вырежу, — чуть ли не заискивающе предложил гостю Ефрем.

Тот усомнился, отупел лицом:

— Э-э… талисман?

— Нет. Талисман — это так, пустышка. Носишь его при себе и веришь, будто помогает. А вот амулет — это, брат, штука серьёзная, умственная… Его ещё не всякий мастер изготовит.

Амулет тебе и удары судьбы смягчит, и от злых людей обережёт…

Митрич колебался. Глядя со стороны, можно было подумать, что ему предлагают уступить право первородства за чечевичную похлёбку. Затем крысиное личико отвердело, преобразилось, стало едва ли не вдохновенным. С такими лицами восходят на эшафот. Во имя идеи.

— Нет! — выдохнул он, преодолев соблазн до конца.