Штрихи к портрету кудесника

— Ну… — промолвил в затруднении кормчий. — Зима же… тоска, тоси-боси…

Внезапно дюральку занесло и неумолимо повлекло кормой на рукотворный риф, придурковато скалящийся обломками силикатного кирпича. Лишь совместными усилиями рулевого, пассажира и моторыжки удара удалось избежать. Странно. Течения практически нет, нечисть в ериках обычно тихая, незадиристая. Хотя всяко бывает. Выплеснул кто-нибудь из местных в протоку пару вёдер барды — вот и закуролесил водяной дедушка, лодки ворочать принялся…

— Как же он вас проклинал? — вернулся к начатому разговору Глеб.

— Как-как! Запросто… Как! Зачерпнул золы и сдул с ладошки на все четыре стороны…

— Говорил при этом что-нибудь?

— Не-е… Повернулся да пошёл. Больше мы его здесь не видели. Может, где в другой деревне дом купил…

— А какой он из себя?

— Лысый, бородатый… На Льва Толстого похож.

Портнягин задумался. В какой-то степени все пожилые колдуны похожи на классиков с бородами. Не на Льва Толстого — так на Некрасова… Колдун дядя Слава. Живёт в городе.

Кто бы это мог быть?

— Так. Проклял. И что?

— Ну и началось… Месяца не прошло — Пашок на мотоцикле в столб вмазался, ногу размозжил…

— Выжил хоть?

— Выжил… Ногу только выше колена оттяпали. Ничего. Научился с одной ногой на мотоцикле гонять… И что ж ты думаешь? На следующий год опять в столб вмазался! Вторую оттяпали…

— И как же он теперь?

— Руками заводит…

Бережок слева стал помаленьку понижаться, потом разом упал ниже уровня глаз. По ту сторону распахнулась, сверкнула Чумахлинка.

Над самой её поверхностью летел дикий гусь. Вернее даже не летел, а словно бы стелился прыжками, отталкиваясь от воды кончиками маховых перьев. Туловища у него, как и у всех диких гусей, считай, что не было: голова, шея, крылья, лапы, хвост — и всё.

Кормчий проводил птицу взглядом, сплюнул за борт и неожиданно запел, хрипловато, но с чувством:

А я остай-юся с тобой-ёй,

роднай-я навек сторона!

Не нужно мне солнце чужой-ёй-ёй…

— А остальные? — прервал его Глеб.

— И остальным досталось, — беспечно отвечал певец. — Баб Варю отнесли, дедка тоже скоро отнесём…

— Плох?

— Да не то чтобы плох… Знак ему был.

— Что за знак?

— Бадик он баб Варин взял… Ну, когда хоронили, на память там, тоси-боси… Опёрся на него разок — бадик хруп! На три части, прикинь… Такие вот дела. И денег — ни копья…

— А с пожара, говоришь, полтора года уже прошло… И ничего хорошего?

Теперь задумался кормчий.

— А знаешь, нет, — признался он вдруг.