Печать Христова

Рванул с горла шарф – единственно подлинно теплую свою вещь, из верблюжьей шерсти вязанную, неказистую и колючую, но способную согреть:

– Возьмите вот, холодно же вам!

Тот глянул удивленно, словно отвык, что его видят и к нему обращаются. Но замерз видно крепко – и шарф принял с благодарностью, навернул на горло и плечи сразу же. Пальцы у него были длинные, распухли в суставах и покраснели от холода.

– Благодарю вас! И впрямь, погода нынче невозможная.

Ну точно не из простых – из кого еще светский разговор польется? Из-за этого светского тона скрутило неловкостью – поначалу хотел отсыпать мелочи, а теперь – ну как дашь милостыню такому вот? Даже и не равному – в каких чинах-то был он до смерти своей политической? Ну, значит, не милостыню давать, а в колодезь снова прыгать – по такой погоде уже и не так страшно, все равно снаружи будто сама Нева пузырится:

– Мне нужно поговорить с вами.

Вы ведь… вы из тех, кто Печати лишен?

– Да. Но… простите, я-то мертвец, и хожу по земле по некоторому недоразумению, но вы-то как меня видеть можете? Вы же тоже человек Печати, как я погляжу, – кивнул он на подрясник.

– священники нас… вот как приговор прочли, так только конвой нас и видел, уж не знаю, как они конвой-то хитрости такой обучили? Как вы?...

Рванул ветер… Политический мертвец поежился. Иоакинф решительно взял его за рукав:

– Пойдемте ко мне? Согреетесь. Поговорим. Вам же… необязательно здесь стоять все время?

Тот смутился.

– Ну, строго говоря, это мне епитимья такая – здесь вот быть каждый день сколько-то.

Молиться и милостыню просить.

Мало политическому смерти, так еще и епитимья. Ну нет, холодно, и дождь вот уже начался.

– Я лицо духовное… некоторым образом, разрешить если что – сумею, – кого и от чего ты разрешить-то сможешь, поп беспечатный? – Прошу вас. Мне понять нужно! – Дождь с ветром хлестнул по обоим, а потом закрутил по брусчатке – уже мокрым снегом. Повело, повалило так, что Иоакинф испугался, что сейчас этим снежным вихрем собеседника просто отнесет от него.

Вцепился тому в плечо, и выдохнул – так и архиереев своих не просил только что:

– Ради Христа, пойдемте же!

Тот, закрываясь от снега, кивнул несколько раз, но увидев, что Иоакинф тащит его к воротам предупредил:

– Я… Отче, я не знаю смогу ли войти. В храмы не пускает таких, как я. Сюда, в Лавру, не пробовал.

– Пропустит! Вместе – пропустит, стержнем его нефритовым да налево и вдоль и поперек! пойдемте уже.