Печать Христова

Все, что он успел – это исповедовать отца Петра, а когда, уходя, оглянулся – часовня была уже словно в тумане, мерцала и пряталась за деревья. Больше он ее так и не смог найти, хотя неизменно приходил на то кладбище по осени и молился там – за живых путешествующих и мертвых казненных. От Юшневского известие пришло внезапно и года через два, да не от него самого, а от его жены Марии. Та благодарила за помощь мужу (какая помощь-то?), передавала приветы и говорила, что они наконец благополучно устроены. А вот обратного адреса он разглядеть не смог – буквы плыли перед глазами.

Написать в ответ было невозможно – только молиться.

…А совсем недавно пришло еще одно письмо. Его вручила ему старушка в красно-зеленом, которая по-прежнему просила милостыни у дверей Лавры и которой он по-прежнему старался подавать, и речи которой он по-прежнему совсем не понимал. За столько лет она ничуть не поменялась – все такая же сухонькая, улыбчивая и ясноглазая. Когда он вышел первый раз после удара, приковавшего на месяц к постели, опираясь на палку и дергая перекошенным ртом – разом стал глубоким стариком – она неожиданно протянула ему конверт.

Адреса он опять не смог разглядеть – но заковылял тут же обратно в келью, читать. Это мог быть только кто-то из своих.

Письмо было от Николя – первое за 15 лет, но почерк он узнал сразу же.

«…Ты не поверишь, дорогой друг Никита, как прекрасна жизнь американская вовсе без Печатей. Не скажу, что идеально здесь все, ибо идеального общества на земле и вовсе невозможно.

Но здесь по-другому… Аннушкамоя тебе кланяется (а благодарность за китайскую мудрость незнакомому монаху передавать боится, ну так я за нее). Костя и Миша тоже обзаведены домами и семействами, а еще лошадьми и собаками. Я здесь изобретателем считаюсь, а Миша наш литераторствует не хуже Сашки, сочинения коего через российско-американскую компанию с некоторым опозданием, но все же доходят до нашего края света.

Если это письмо ты читаешь – значит, сын мой добрался до столицы Российской. Удержать упрямца было невозможно, да и незачем – мы чуть старше были, выходя на площадь.

Может у наших сыновей получится что-нибудь?

Люблю тебя неизменно и помню всегда. Изобретатель я или нет? Уже почти нашел способ такие письма писать, чтоб на другой конец земли за минуту доходили. Ты, брат, доживи – и еще поговорим».

Засмеялся. Нет уж, брат, поговорим, но лет через двадцать, а лучше тридцать – у Господа за столом, потому что мне туда уже давно пора, а тебе еще нет.