Маньяк Петр Григорьевич

Петр Григорьевич – именно он был причастен ко всему, а я лишь заложник его тела. У меня нет имени, Петр Григорьевич всячески избегал разговоров со мной, но от одиночества все равно прибегал к общению – спрашивал советы, и даже вел длинные дискуссии, после которых ругался. Со стороны это выглядело так, как будто человек идет с гарнитурой в ухе и с кем-то интенсивно общается, но по факту никаких гарнитур естественно не было, и ни о каких-либо друзьях вообще не могло идти речи. Он просто шел и разговаривал сам с собой.

Трудовой его путь после окончания университета был не особо примечательный, так как Петр Григорьевич остался работать на кафедре, и успешно прятался за свою жизнь за другими общественными лидерами. Писал для них методички, либо в соавторстве с докторами наук, проводил значимые эксперименты, но этого никто не замечал. Он не мог о себе заявить, не мог быть первым.

Материнское воспитание и акцент на проблеме взял верх женщины, и мать попросту не замечала сына от страстной, но мучительно короткой любви.

И мальчика наделила лишь посредственной ролью в жизни.

Отец Петра, как рассказывала его мать, успешный режиссер, и у него много жен и детей, поэтому до его семьи не было никакого дела, и она повторяла неоднократно эту информацию еще не раз. При этом она ни разу не обронила настоящего имени отца, а когда доходил до этого разговор, она со всей злости кричала, а потом закрывалась у себя в комнате и плакала. Ее рост был около 180 сантиметров, высокая, статная женщина, с длинными темными волосами.

Безумно любившая парчу, бархат и шелк, могла рыдать как ребенок и обижаться на все сразу. Это зрелище порой напоминало какую-то мыльную оперу или представление в театре, выглядело все так же наигранно. Но она по-другому не могла, так как она не уверена была, проживает ли она свою жизнь или жизнь какого-то персонажа из ее любимой книги.

Она была выше сына, она говорила, что он так мал, ровно как ответственность и богатство внутреннего мира его отца.

Петр всегда очень боялся возразить и упрекнуть мать своим вопросом, что-нибудь вроде – «да что ты тогда в нем нашла?!». И постоянно носил эти недомолвки и все неудачи.

И лишь годы в институте и любовь к науке как-то выводила его на уровень выше, и его дела хоть кто-то мало мальски, но замечал. Но происходило это редко, и как правило почти сразу забывали. Его красный диплом так же канул в лету. В тот день мать напилась и уволилась с работы.