Молчание насекомых

— Какое? Чье? Зачем это? — тут же насупился Никита.

— Подруги… Сокурсницы…

— Ага, конечно! И там будут мужики. Никуда ты не пойдешь! А узнаю, что ты куда-то пошла с другим мужиком, так придушу! — резко переменился в лице Никита, голос его сделался чужим и хриплым.

— Ты еще скажи, стриптизеры, — шутливо обиделась Аглая, но потом начала понимать, что угрозы Никиты вполне реальны. И однажды Никита и впрямь чуть ее не задушил, оставив яркие следы пальцев на шее. Это случилось вскоре после того, как он узнал, что Аглая тайком все же пошла на тот злополучный день рождения.

— Ты сумасшедший! — хрипела она, уже не надеясь на спасение, и Никита в какой-то момент испуганно остановился, точно разбуженный лунатик.

— Ты… ты извини! Извини меня, дурака! Ничего не могу с собой поделать, ну я слишком люблю тебя! Ну, зачем ты уходишь непонятно куда, непонятно к кому! — завыл Никита, готовый упасть ей в ноги. Он опустился на одно колено и принялся жадно целовать ее безвольно опущенные руки.

И тогда она снова поверила, что это настоящая любовь, тем более на следующий день он заботливо подал ей завтрак в постель, подарил огромную корзину ее любимых светло-кремовых роз и еще целую неделю едва ли не на руках носил.

Но только по квартире. Редкие выходы «в свет» — в кино или в торговые центры — сопровождались новыми и новыми сценами ревности. Никите казалось, будто все мужчины жадно смотрят на его слишком красивую спутницу.

— Да как они смотрят, если в кино темно? — еще пыталась шутить Аглая, но Никита только злился.

Хотя вроде бы он больше не поднимал на нее руку, постоянно совершенно искреннее извиняясь за тот безобразный эпизод. И все же… Он превратил ее жизнь в беспробудный сон, состоящий из вялых перемещений между тремя комнаты вычищенной и обставленной по ее вкусу квартире.

Аглая погружалась в оцепенение, все больше ощущая себя красивым домашним животным, бабочкой в банке натуралиста. Она не помнила, для чего просыпалась и почему засыпала.

Не помнила даже жарких ночей, во время которых возлюбленный что-то делал с ее телом. Что? Когда? С кем? Ее ли? Вся она превратилась в один непроницаемый кокон отрешенности и ничего не чувствовала. И так прошло почти два года.

— Ты дура! — доносились издалека обидные слова. Может, этот новый «Денис» говорил иначе, может унижал в иных формулировках. Но Аглае было уже все равно, ей даже делалось смешно.