Солитариус

Чудовище, погаснув, уходило прочь — и только вдали почему-то тренькнул звонок, да простучали по невидимым рельсам колёса трамвая.

Ливень неторопливо перебирался в нормальную плоскость. Успокоился и увёл свою армию ветер. Земля под ногами раскисла.

Ваня крепко обнимал Дрозда за пояс и несколько минут не издавал ни звука.

А потом спросил:

— Ты ведь на самом деле не думаешь о людях так плохо, верно? Ведь не думаешь?

Дрозд смотрел прямо перед собой, не желая думать вообще ни о ком и ни о чём, кроме сбегающих по коже капель.

— Не знаю. Кажется, нет…

— Они хорошие. Правда же?

Ваня всхлипнул. И сколько бы Дрозд ни пытался заглянуть ему в глаза — уклонялся, утыкался носом в бок, мотал головой, и Дрозд понял, кто кого должен сейчас убедить, что в людях нет ничего такого ужасного, а всё только что произошедшее — не более чем воплощённый детский страх.

Он вздохнул — и услышал свой голос будто со стороны, наполненный шорохом дождя:

— Да. Хорошие. Я вовсе не считаю их дурными: большинство из них гораздо лучше меня.

Они умеют любить, радоваться жизни, проявлять самоотверженность — и это, надеюсь, никогда не изменится. Просто… просто я привык безотчётно воспринимать их как опасность, как страшное существо, которое требует хлеба и зрелищ — и оценивает, на что я гожусь в этом смысле. Привык, что в больших компаниях превращаюсь в испуганную собачонку. И кто-то внутри… не знаю, подсознание это или что-то другое, но оно придумало этот образ. Вот и всё. Это лишь отражение того, как мне самому дико и тяжело среди людей. Это ложь. Поэтому не плачь.

— Я стараюсь, — пробормотал Ваня.

Благо, пряча лицо, он не видел лица Дрозда, пока тот говорил.

— Вот и молодец. А теперь давай убираться отсюда.

Дрозд обхватил мальчика за плечи и побрёл наугад, свободной рукой разгоняя туман. Прыгнуть обратно в Память можно было даже не пытаться: сейчас у него не хватало на это сил. Где-то вновь прогудел трамвай, почудились отдалённые птичьи трели и деловитое постукивание инструментов — так неуловимо, что хотелось затаить дыхание и приставить ладонь к уху.

Но всё стихло. И шёл частыми серебристыми стежками сосредоточенный дождь, словно очень старался заштопать обтёрханный рваный мир.

Пока они не выбрались из тумана на плоскую чёрную равнину.

Глава VII. Чёрное

Дождь резко перестал — как будто его сюда не пустили. Под ногами стало сухо и твёрдо, земля шелушилась, как шкура старого дракона, с которой слезала угольная чешуя.