Солитариус

Снега успело намести столько, что Ваня всё равно не смог бы идти сам: ему пришлось бы пробираться по пояс в сугробах. Он вздрогнул и сжался в комок — но тут же расслабился, признательно потёрся виском о плечо Дрозда и притих, позволяя слушать своё сердцебиение, питаться теплом и заражаться детской мечтой:

«Я хочу, чтобы ты был счастлив».

Неугомонный ветер дул в лицо, метель сотней маленьких белых мошек кусала лоб и щёки. Мир был пустым и симметричным, как вырезанный из бумаги круг, и идти было некуда, и идти можно было куда угодно, на все четыре стороны и триста шестьдесят градусов.

Шаг. Ещё шаг. Ещё. Снова и снова отсекая голову гидре отчаяния — и прекрати уже умничать, что ты там бурчишь, забудь, что на месте одной головы вырастут две. Это тяжело, даже больно. Где-то под снегом прячутся ножи, и каждый раз, когда наступаешь на них, хочется закричать: «Да зачем это всё?! Сколько ещё терпеть? До тридцати? До сорока? Ради чего, ради счастья? Понятия не имею, что это». Но вспоминается тихий кирпичный дом за зелёным забором, и стук дождевых капель, и скрип форточки, и керамический чайник на кружевной скатерти, и запах чабреца, корицы, старых книг, и Ваня, сидящий на корточках возле инвалидной коляски. «Ты как Русалочка…»

Есть истории, которые невозможно написать чернилами — только собственной кровью.

А ещё Дрозд почему-то вспомнил, что всегда считал принца неблагодарным слепым идиотом.

Он покосился на Ваню и сказал:

— Знаешь… Ты не отталкивай так Васю и не обижай её. Что с того, что вас дразнят мальчишки? Они хоть как будут вас дразнить, но она тут не виновата.

Она… очень верный друг. И вообще замечательная.

Ваня кивнул:

— Я понял. Это ведь она была там, в Приграничье, да? Если б не она, мы бы с тобой не встретились.

— Да, верно.

— Она сможет когда-нибудь ходить? То есть не дома, а здесь, в Криптопосе?

— Если повезёт. Если ей помогут.

— Ты помоги. Научи её.

Дрозд промолчал. В груди разливалось мягкое тепло, и он ещё крепче прижал мальчика к себе, словно боялся поверить, что это уже не Ваня греет его, а настоящее, внутреннее сердце затрепетало у себя в клетке.

Но поверить в это пришлось. Чем твёрже становились шаги Дрозда и ярче разгоралась в нём решимость идти сквозь этот колкий снег, тем больше коченел ребёнок у него на руках. Дрозд чувствовал, как Ваня напрягался изо всех сил, отдавая последнее каждой клеточкой и порой; он зажмурился, глазные яблоки беспокойно заметались под веками, кожа покрылась фарфоровой белизной.