ОСКОЛ. Особая Комендатура Ленинграда

Только вот не попал никуда, потому что не мог брать верный прицел после двухсот грамм, а без водки тащить полуторатонную «дуру» восьмой или девятый раз бросаемыми на пулеметы красноармейцами было невозможно.

А за третий бой получил я Красную звезду. Тогда уже меня поставили комиссаром упредзаслона, и в одно замечательное утро выяснилось, что кроме нас и покалеченного батальона НКВД перед немцами больше никого нет.

— Эта дорога последняя артерия между Вешенками и Дятловым, — водил забинтованной рукой, с одним торчащим пальцем, чекистский майор Гараев и обильно уснащал воздух матюком, — у меня… две… пушки, бери… их политрук, и… держи, сколько можешь… развилку.

Первым же снарядом разбили мы немцу ходовую передачу. И сидело, видно, с нами «индейское счастье», потому что следующий выстрел, по выражению матроса-наводчика, тоже был «фартовый». Легкий «панцер», то ли по дерзости своего командира, то ли от дурости, обходил своего незадачливого предшественника почти боком к нашей позиции.

А много ли надо 20-ти миллиметровой железной коробке с бензиновым движком? Попал наводчик в самую башню, а там своих порохов под завязку.

Когда ветер, сбив дымную шапку, дал узреть плоды ратного труда, немцев уже не было. Танкисты не стали испытывать судьбу. Их машины гудели в тихом овраге, налаживая обушок для следующего удара, и потихоньку размножалась пехота. Бить они станут в другом месте, благо наша истаявшая дефензива походила на гнилой забор — один столб подпер, а другой рухнул.

Поэтому и вынесли мы одну пушку метров на двести пятьдесят ближе к правому флангу.

Орудийные расчеты были флотские — из тех остатков морпеховских цепей, что атаковали Красное. Не шибко умелые и без тени смущения. Опуская боковые упоры, кто-то схватил замок и отбил пальцы, ящик со снарядами упал на землю; остальные силились перевести орудие в боевое положение, пока я не откинул крючки.

Но уже звенела далекая песнь мечей, которую помнят еще древний Дербент и стены византийских городов: «кажи, враг, лик свой и пусть родившая тебя готовится к плачу, ибо остр мой клинок, а рука не знает пощады».

Глаз еще косит назад, подмечая спасительную дремучесть леса, фотографию любимой прижимает к сердцу ватная рука, и складываются губы в прочно забытом «господи, помоги», но, когда плеснет в глаза красный туман, солнце будет промывать лучами каждую грань.