ОСКОЛ. Особая Комендатура Ленинграда

Обернувшись, я приказал вынуть диски, чтобы на колдобинах очередь из «ППШ» не подрезала кого-нибудь.

«Завод ультра-акустического оборудования имени Щорса», — прочитал я на табличке, закрепленной у станины диковинного орудия.

— Уже серийный образец! — с воодушевлением радовался Ганчев. — У нас делают.  Пять тысяч дэц и без рассеивания!

Я машинально кивнул, продолжая рассматривать пушку. Лихо, конечно. Видел я, к примеру, экспериментальный пистолет «Балтиец», тоже ленинградский, — ни единой осечки в мороз до тридцати.

Но это?.. Литой керамический ствол, шесть зарядов-цилиндров во вращающемся барабане, и длинный гвоздь, направленный в бороду проводов. Он был, по всей видимости, спусковым механизмом.

— Заводские сразу ломаются, — перехватил мой взгляд Ганчев, — гвоздь вернее.

— А это, вообще, что? — спросил я.

Капитан улыбнулся.

— Как что? Вакуумная пушка с электрозвуковыми зарядами. На случай, если экран-поглотитель не выдержит.

— Экран-что?

Тут Бейсенов наклонился к Ганчеву и быстро зашептал что-то на ухо.

Капитан вскинул рыжие брови. Казах в ответ щелкнул языком, закатывая глаза.

— Угу, — сказал Ганчев. — Тэк-с… В общем, это не пригодится. Ваша задача — изображая комендатуру, охранять место от посторонних, в особенности от штатских. Пропускать только по пропускам. И задерживать все, что движется. У Берендея инструктировали?

— Так точно. В общих чертах, правда.

— Вот и хорошо. Служба знакома, а если какие непредусмотренные ситуации проявятся — считайте их загадочными явлениями природы.

Для чего и приборы предусмотрены, — Ганчев хлопнул по стволу орудия, — соответствующие.

Замолчав, он словно прилип к окну.

Вскоре прибыли — капитан затарабанил в железную переборку, отделяющую водителя. Мы высыпали из автобуса.

Бойцов я расставил между Меньшиковским проспектом и забором детского сада, как того требовал Ганчев. Местность оказалось очень неуютная. Слева и справа — больницы, а впереди кладбище. Но не укрытые зеленью кресты Богословки, а жуткий пустырь за железной дорогой, где зимой хоронили тысячами.

Я никогда не забуду этот февраль на Пискаревке. Не забуду длинные рвы вместо могил, заполненные негнущимися мертвыми телами в саванах, и штабеля из таких же мертвых тел, для которых рвы еще копали…

Разглядывая стену детского сада, я будто приклеился взглядом к входу в подвал, с широкими ступенями и растром в виде львиной морды сбоку. Морда косила с желтой стенки и вдруг тоскливо мне стало.