ОСКОЛ. Особая Комендатура Ленинграда

С утра девчонки-инструкторши обклеивали стадион портретами героев-летчиков, курсанты готовились к праздничному шествию, а мы с Веткой Полтавцевой копошились в небольшом помещении под трибуной, вытаскивая портреты Вождей и вручая их делегатам от отрядов. Вскоре остался только Клим Ворошилов, но его начальство почему-то сказало не выдавать. Мы поставили бывшего наркома у стенки, но едва отошли, появился завхоз Карпенко.

— Ни, хлопцы, — сказал Карпенко, освобождая антресоль. — Придумали тоже! Не место маршалу у стенки.

— А чем не место?

— Тю! Прошлого раза там Фельдман* стоял.

Завхоз вытер лысину кепкой и решительно взялся за угол стенда.

— Ворошилова на чердак тащите, мы с ним германца под Харьковом рубали в восемнадцатом.

Мы затянули первого красного офицера, сверху поставив макет тачанки. Я порезал палец о миниатюрный облучок, а Ветка, у которой дядька, лыжный доброволец, вернулся с финской войны инвалидом, ругнулась тихо:

— Ты б с ним лучше под Выборгом чухонь рубал. — И сполоснув руки из крана с висящим шлангом, вышла на улицу.

Трибуны к этому времени расцвели багрецом флажков, собранных по всему лагерю.

— Твои когда будут? — спросил я чихающую пылью Ветку.

— Эти охламоны закончат, и начнется тренировка.

Юные стрелки соревновались отчаянно и основательно, так что авансировать минут двадцать на личные дела я успевал и попросил Полтавцеву приглядеть за моей группой, если не подоспею вовремя. Ветка кивнула:

— Заметано. А ты тогда отдай Далматовой вот это, — Совета протянула мне бумажный пакет с вещами: футболка, небольшая книжка без обложки и круглое зеркальце.

— Я ж тебе говорил.

— Говорил. А теперь расскажи, что было на самом деле. А то, как вафли мои жрать да на кровати валяться, так это вы можете, а… — Не выдержав, Полтавцева засмеялась. — Ну и рожа у тебя сейчас.

— Ветка, ты чего несешь, дура.

— Ладно, не пыхти. Иди уже, куда хотел… А что за срочность у тебя — скоро ведь шествие начнется?

— Дело у меня.

— А ну, а ну… поподробней пожалуйста, — сказала Ветка, наклонившись ко мне.

Я заерзал.

— Да ну, там, в общем… — Веткина голова склонилась еще ближе, почти к моему лицу. — Ты никак шалить начал? — она ехидно прищурилась. — Говори с кем!

Я сделал неопределенно-изворотливое движение, которого хватило бы вместо объяснения любому культурному человеку. Но не Полтавцевой. Наоборот, она двинула меня кулаком в бок, понуждая к раскаянию.