Царевна-лягушка для герпетолога

Или ты, моя краса ненаглядная, уже другого заступника себе нашла? – продолжал он почти таким же тоном, как тогда утром, когда Василису наркоманкой обозвал. – Другому лапшу на уши вешаешь, о своей великой любви говоришь? Да и любила ли ты меня когда-нибудь, Марьюшка, коли после одной ошибки уже и знать не желаешь?

И вновь я растерялась, не зная, как отвечать. Выходило, что я и в самом деле осудила и вычеркнула из своей жизни человека из-за минутной слабости, из-за неуклюжей попытки уберечь.

А что, если Никита попал в Славь не потаенным шаманским путем, а просто, с горя наложив на себя руки? От него я, конечно, такого не ожидала, но в последнее время окружающие только и делали, что меня удивляли. И как с этим дальше жить, и что говорить обнадеженному Левушке?

Но говорить ничего не пришлось. В отличие от Никиты вещий Лель упрекать меня не стал, а просто завел величальную, поскольку сундуки в кладовых эпоса мы все равно исчерпали. Да еще вспомнил старую Мезенскую, которую мы с ним учили в музыкалке.

У нас был тогда крепкий костяк старшеклассников, потому руководительница решилась поставить свадьбу. Мне поручили роль невесты, и ни одна из завистниц не посмела возразить, ибо никто больше не сумел бы исполнить сложнейшее причитание под песню. Я и сама не знаю, откуда тогда взяла не сколько технические возможности, сколько душевные силы выдержать без срыва нужный настрой. Но именно после выступления с этой программой на международном конкурсе председатель жюри из Академии не просто меня отметила, но и сказала однозначное: «берем».

Впрочем, Лева хотел мне напомнить совсем о другом. Поскольку мальчиков в ансамбле всегда не хватало, а единственный ученик выпускного класса развесистый Сева Семушкин исполнял роль дружки, женихом выбрали его. Как же я комплексовала, когда языкастые девчонки подтрунивали над малолетком-недомерком, хотя Лель почти сравнялся со мной ростом и начал обгонять.

Как же стеснялась, прикрываясь фатой, когда под звуки этой самой величальной мы, изображая поцелуи, едва соприкасались щеками. Получается, нас уже тогда повили?

«Уж ты Марьюшка-душа,

Выпей чашу от меня.

Золотую всю до дна

Роди сына-сокола.

Уж и ростом во меня

Лицом белым во себя»*

– проникновенно выводил Левушка, пока я, сбросив морок наблюдала, как корчится, обращаясь в гниль и туман лже-Никита.