Царевна-лягушка для герпетолога

Я с воплем ужаса непроизвольно укрылась за его спиной, опасливо выглядывая и готовясь к обороне. Но существо, вняв угрозе, захлопнуло рот, обиженно шамкая челюстями и недовольно зыркая на нас выпученными водянистыми глазами. А Левушка, убрав нож, попытался договориться миром.

– Не серчай, дяденька Водяной! Не своей волей мы пришли. Сам знаешь, дороги к Медному царству иной нет. Я в прошлый раз честно обойти пытался, так в болоте едва по уши не увяз, а до этого чуть трухлявой колодой не оборотился.

– А мне до того какое дело? – капризно протянул Водяной, устраиваясь поудобнее и подкладывая вместо подушки мой рюкзак.

– Постоял бы век-другой на болоте пеньком, может, ума бы и поприбавил.

– Так я ж не по своей надобности шел, – о чем-то, видимо, уже известном напомнил Левушка. – Ради внучки твоей старался.

В мутных глазах Водяного что-то дрогнуло, но с места он не сдвинулся, еще вольготнее раскинувшись на тропе.

– Нужна мне такая внучка, которая с врагом моих подопечных спуталась.

Склизкая лапа (или все же рука) с перепонками между пальцами в жесте обличения указала на Ивана.

– Вся в мать, – явно имея в виду Василису, доложил Водяной. – Такая же бестолочь. Удивительно, как этот аспид ядовитый, – он снова указал на Ивана, – еще ее на мелкие кусочки не разрезал и формалином не залил. Хотя сколько она, бедная, натерпелась, пока лягушачью шкуру жгли!

– Можно подумать, мы ее в такой наряд одели, – фыркнул Лева обиженно, видимо, пытаясь воззвать к совести Водяного.

Хотя откуда у нежити взяться совести?

– Вот про то и речь, – поднял тот когтистый указательный палец.

– Не вы надели, не вам было снимать. Ладно, пропущу я вас в Медное царство, – неожиданно смягчившись, продолжал он. – Только вы мне взамен девку вашу отдайте. Плясать она больно горазда.

Успокоенная предыдущими разумными речами, напоминавшими стариковскую воркотню деда Овтая, я не сразу поняла, что он говорит обо мне. Только когда из пасти вновь высунулся жадный и приставучий, как Ванькин питон, длинный лягушачий язык, я завопила, громче оглашенных, пытаясь снова куда угодно удрать.

И как мои бедные связки, за сегодняшний день претерпевшие изрядную нагрузку, еще оставались способны издавать какие-то звуки кроме сипа. Впрочем, дома мне тоже случалось, проведя пять или шесть уроков в самом вредном из возможных голосовых режимов, нестись на запись или на занятия в Академию.

– Что журишься, дитятко? – повернулся ко мне Водяной, раздвинув свой необъятный рот в подобии плотоядной улыбки.