Без пяти смерть

— Я тут останусь, — зевая, протянула я, хватаясь за перила.

— Нет, — был ответ, после которого мою руку отцепили от деревяшки и крепко сжали.

Через какое-то время мы добрались до комнаты. А я осознала, что здесь нет ловца снов. Попятилась, вырвавшись.

— Я домой!..

Но рухнула на пол, не сладив с ногами в повороте.

— Ложись и спи! — припечатали сверху и снова подняли, теперь аккуратнее, и решительно втолкнули в комнату.

Кровать, по правде сказать, манила. Да в бездну всё! Рухнув, я подтянула к себе подушку, тут же провалившись в омут сна.

…Споровый лес поражал тишиной и исполинскими деревьями, терявшимися где-то среди облаков. Стволы их укрывали всех оттенков зеленого мхи, и их споры, медленно кружа, осыпались на землю целыми сугробами. Я поправила маску на лице, проверила крепление очков, занимавших половину лица, с чудными круглыми стеклами, из-за которых мир на периферии растягивался в цветное месиво. Толстые перчатки с пропиткой, кожаный плащ, три пояса с колбами от бедер до груди — поиск ценных спор мог затянуться на недели.

Пока найдешь нужный мох среди миллиона зеленых оттенков, пока дождешься раскрытия спор, пока поймаешь их — ни в коем случае крохотные, невесомые горошинки нельзя было трогать! Занятие для очень терпеливых. Но за споры платили золотом. И ради этого стоило терпеть и душный респиратор, и мерзкие очки, и тяжесть одежды. Что поделать, лес ядовит. И невероятно красив.

В период цветения в лесу начинался целый снегопад из спор, и под ним можно было кружиться, разглядывая чуть мерцающие крупинки, упасть в них, как в самую мягкую постель, и смотреть, смотреть далеко ввысь, туда, где либо стволы упирались в облака, клубившиеся подобно змеям, либо видеть лазурные проблески между переплетением ветвей без листвы.

Дядюшка Ру будет гордиться мной: Споровый лес считался одной из самых опасных точек разведанной ходоками территории за Крепостью. А я здесь! Одна! В четырнадцать! Ведь правда есть, чем гордиться?

Я знала, что, когда вернусь домой, дядюшка сначала отчитает меня, а потом отведет на кухню, где мы будем пить чай, крепкий настолько, что от горечи выступают слезы.

Вернее, чай будет пить дядюшка, подкручивая смоляной ус и сверкая глазами, а я, захлебываясь, буду описывать ему лес. Потом он, грузный, коренастый, медленно поднимется и прикажет мне идти в библиотеку — учиться.

И я пойду, найду список не на один лист того, что надо изучить.