Охота на древнего

Ее лихорадило, но спина покрылась холодным, липким потом, а живот то и дело скручивало болезненными спазмами, и приходилось прикладывать неимоверные усилия, чтобы не позволить Джеку заметить хоть что—то.

Они проскользнули под ленту, что стоящий рядом офицер услужливо приподнял, и двинулись вперед.

— Джек! — У входа их встретил лейтенант Пирс. — Где тебя черти носят?! Дьявол...

Пирс был невысоким и тучным мужчиной, с которым Алекс уже приходилось встречаться ранее, но честно говоря, их знакомство вышло не очень приятным.

Это был второй или третий раз когда она была вынуждена сотрудничать с полицией. В тот раз в течение нескольких часов ей пришлось выслушивать его сальные шуточки и игнорировать совершенно идиотские подколки. И все это рядом с телом молодой девушки и на глазах ее совершенно убитой и растерянной матери. Закончилось все скандалом и ее жалобой на лейтенанта. И вот теперь он стоял у входа в здание морга и неприязненно морщился разглядывая девушку.

— Дьявол! — Продолжил он, оторвав, наконец, свой взгляд от нее и переведя его на Джека, — через час все СМИ будут кричать о новом Потрошителе, — Пирс скривил губы в некоем подобии презрительной улыбки и развернулся. Махнув рукой, пригласил Солье следовать за ним, — Монро рвет и мечет! Уже даже из МинЮста позвонили, требуют от нас полного отчета...

Миновав автоматические двери, с готовностью распахнувшиеся при их приближении, Пирс двинулся в сторону лестницы, ведущей в подвал.

Сердце Алекс снова екнуло, когда она поняла, куда они направляются. Горькая мысль вновь напомнила о себе — Карла больше нет.

— Ездил за Кинг, как видишь, — Солье оглянулся, — а МинЮст может и подождать.

Лейтенант притормозил и вновь смерил Алекс таким привычным, очень неприязненным взглядом. Ничего удивительного в этом не было, она была уверена, что та ее жалоба дошла до адресата. Но было в этом взгляде что—то еще, помимо личной обиды.

Броски боялся ее. Боялся ее суть, страшился того, чем она была и того, что он постичь не мог.

И этот страх злил Алекс больше всего остального. Она и так ежесекундно ощущала себя изгоем, а каждый такой взгляд, полный ненависти, опаски, какого—то затаенного отвращения, словно она была больна проказой, лишь добавлял новую каплю в ее и так уже практически переполненную чашу отчаяния и ненависти к самой себе. Она не просила делать ее такой.