Дремучий случай

— Да ты прав, — признал капитан, — хочется. Так вот. — Он поставил консервную банку на стол и пододвинул ко мне. — Она говорит, что обыскала весь дом, но так никаких заначек сына так и не нашла. Все последние деньги она потратила на его похороны, поэтому ни о какой операции и речь не шла. А однажды она ушла на работу, возвращается, а денежки на столе. Как тебе?

— Аисты сменили квалификацию, — съязвил я.

— Она благоразумно сохранила пакетик, — проигнорировал он мою колкость, — и, знаешь что, мы его проверили.

На нем твои пальчики.

Я смерил его взглядом. И это Колобка он назвал энтузиастом?

— Как это можно пришить к моему делу?

— Никак, пожалуй. Во всяком случае, я этого делать не стану. Это был мой личный порыв. Просто твой Колобков — тьфу ты! — Колобов так доказывал мне, что ты не простой подросток-хулиган, что мне стало интересно. Сазанов-то уверен, что ты присвоил деньги Игаева.

— Это его дело, — отрезал я.

— А мое — искать улики. И я их ищу. Всеми доступными способами.

— Отстаньте, а? — попросил я.

— Заслужил, так сажайте, только не надо делать вид, что вы хотите мне помочь. Меня уже тошнит от благих намерений, как своих, так и чужих.

Это была чистая правда. Я привык быть один, привык решать все для себя и за себя. Мне было тяжело смириться с тем, что моя судьба может быть кому-то не безразлична, и уж тем более, что чья-то не безразлична мне. А в последнее время я частенько пребывал в состоянии вселенской грусти из-за того, что не способен помочь всем, кому хочу.

Следователь поджал губы.

— Что ж, мы еще побеседуем, — сказал он и приказал отвезти меня в камеру.

Я ушел с облегчением.

И чего моя персона в последнее время привлекает всеобщее повышенное внимание? У меня что, глаз посреди лба?

Меня снова заперли в камере в одиночестве.

Я лежал на койке и думал про Сазана. Интересно, он решил, что я все же присвоил себе деньги Игаева. А ведь даже если следователь скажет ему правду, он не поверит. Даже несмотря на то что считает меня «самим благородством», не поверит.

Потому что способен мерить всех только по себе.

У меня снова началась клаустрофобия, и мне ужасно захотелось выбраться отсюда.

В тот момент я отчаянно захотел верить Колобку, обещавшему вытащить меня отсюда.

Я пробыл под замком уже неделю, которая показалась вечностью. И это было только началом. Кто знает, сколько мне еще предстоит провести взаперти? Сколько дней, месяцев, лет? «Лет» прозвучало уж очень зловеще, я поежился.