Принцессы возвращаются домой

— Ляля, я думала, ты дни и ночи сидишь над учебником!

— Марь Максимна, — обратился к ней Родион, — мы как раз шли заниматься, я обещал Клаве пройти с ней хоть часть билетов…

— Умница ты мой, золотой мальчик! – обрадовалась Марь Максимна. И, повернувшись к другой старушке, спросила: — Берта Михална, а что он вам задолжал?

— Да еще в третьей четверти взял «Принца и нищего» и никак не несёт!

— Родя, ты что, впал в детство? – изумилась Марь Максимна. – Это же из списка для четвертого класса…

— А я взял на английском, неадаптированный вариант, — пояснил, почему-то смутившись, Родион.

– Думал, раз сюжет знакомый, оно полегче пойдёт. Успел только пару глав осилить – похоже, книжку стырили. Где – не помню. А как достать взамен такую же, не знаю. Ищу, пока не нашел. В Доме книги спрашивал, в Библиоглобусе – говорят, бывает, но сейчас нет. «Янки при дворе короля Артура» — пожалуйста, а этого – днем с огнем.

— Берта Михална, — вновь обратилась Родионова заступница к книгохранительнице.

– Может быть, вас устроил бы такой вариант?

— У меня еще Герберт Уэллс есть на английском, мой собственный, — умоляюще произнес Родион.

— Он такой хороший мальчик, — продолжала наступление Марь Максимна, — на химической олимпиаде первое место в районе занял, английский вот учит…

— Уэллса у нас в фонде нет, тоже кто-то украл, — задумчиво произнесла Берта Михална.

— Значит, договорились! – закрепила успех своего наступления Марь Максимна. – Родя приносит Уэллса, формуляр мы ему закрываем, а если вдруг потом ему попадется «Принц», он вспомнит о вашей доброте…

— Ну, разве что так, — не слишком охотно согласилась старушка.

10.

— Повезло же нам с классной! – покачал головой Родион, когда они вышли из школы, щурясь от яркого солнца. – Марь Максимна все-таки мировая тётка, хоть смешная, да и в химии, извини, разбирается на кухаркином уровне…

— Да, а Берта Михална – изрядная вредина, — согласилась Клава. – Послушай, Родион, а тебе кто из учителей еще нравится?

— Ну, Елена Пална, которая математичка и которую ты так не любишь, по-моему, все-таки справедливая.

А Елена Пална, которая литераторша и неравнодушна к тебе, как записала меня в троечники, так и числит… Обидно. Пишу-то я уже почти без ошибок. А что не Лев Толстой – так это не всем дано, правда?

У Клавы хватило ума не спрашивать, почему здешнему мальчику нужно непременно быть похожим на толстого льва, причем на уроках словесности.