Вика в электрическом мире

Сохранилось не более миллиона человеческих особей, мечущихся в кошмаре радиоактивной пустыни, одичавших, гибнущих от голода и холода ядерной зимы. Минул срок, и “новые варвары” принялись объединяться в племена и создавать некую пародию на былое великое общество. Перед уцелевшими встала задача: возродить человека, как вид, заселить те участки Земли, на которых хоть как-то можно жить, вернуть хоть что-то из уничтоженной цивилизации.

И задача эта сдвинула приоритеты. Главным стало — увеличение народонаселения, демографический рост.

Но на каждого нормального (во всяком случае — внешне) новорожденного приходилось 2-3 мутанта, врожденных урода. И вот тогда на жалких мощах усопшего человечества и возникло то, что позднее было названо “Миром Достоевского”... Второй после размножения жизненной установкой обитателей этого мира стало уничтожение детей с отклонениями. А как их определить? Многие мутанты не менее, а порой даже более жизнеспособны, нежели “нормальные” особи. Каковы критерии “нормальности”? Тогда и вспомнили люди определение КРАСОТЫ, как рациональности, то есть правильности. И беспощадно стали истребляться “некрасивые” люди.

Мало-помалу сложилась довольно жесткая структура: правила новым народом супружеская чета “прекрасных”. Основной их обязанностью было — осмотр маленьких людей — от пяти— до семилетнего возраста — и вынесение беспристрастного вердикта: “красив” (будет жить) или “некрасив” (будет уничтожен). Убитые “некрасивые” дети пожирались, ибо каннибализм стал нормой жизни столь бедного органикой Мира Достоевского.

Минуло несколько сотен лет, прежде чем тезис “красота мир спасет” не перестал быть единственным законом. Земля (за исключением покрытых застывшей радиоактивной лавой, окончательно пришедших в негодность участков) более или менее равномерно заселилась “красивыми людьми”. Но печать каннибализма, прагматизма, жестокости и возведения в идеал правильности формы вне зависимости от содержания останется клеймом на многие тысячелетия. Человечество уже никогда не станет способно произвести и воспринять такие понятия, как “гуманность”, “снисхождение”, “сострадание” и т.

п. И никогда не перестанет оно поклоняться “пророку красоты” Федору Достоевскому...

Так закончил свой рассказ Годи.

— Позвольте, — возмутился я, — он-то ведь совсем другое имел в виду! Красота по Достоевскому — это доброта...

— Вы уверены? Но почему же тогда он так и не выразился: “Доброта мир спасет”? Не спорьте с гением, сударь.