Святоша. Империя храмов

Принц живо оглядел толпу, широко улыбнулся и тепло заговорил:

— Рад вас всех видеть, друзья! Сегодня лично для меня повод особенно приятный. Завтра в имперской обители состоится посвящение новых адептов. Да хранят их всеблагие, как они будут хранить наш с вами покой.

Что-то странное было в будущем императоре. Что-то крутилось на подкорке, напрягая. Но речь его казалась вполне душевной. Вроде действительно радовался.

— И я хочу лично поприветствовать их и пожать им руку! Что и вам советую, — с легкой угрозой закончил он.

Цесаревич действительно пожал руку каждому из присутствующих тут адептов. Спустился, сам подошел и пожелал удачи и благословения богов в нелегком деле. Удивил, ну хоть приятно.

Может мне и показалось, либо хотелось того, но рядом со мной он задержался чуть дольше, разглядывая с интересом. И даже вдруг спросил:

— Как служба?

— Не жалуюсь! — автоматом отрапортовал я, вытянувшись по струнке.

На что получил одобрительную усмешку и его высочество пошел дальше. Ладно, может меня утомили лицемерные рожи, но парень пришелся мне по душе.

Только затаенная тревога не отпускала.

Чей-то взгляд почти физически прожег мне затылок. Я обернулся, но было слишком многолюдно и найти источник не удалось. Указания от Глеба были такие, что тут нужно торчать ещё какое-то время. Сразу после выступления наследника уходить не полагалось. Только с его позволения и по уважительной причине.

Поэтому я маялся по помещению, высматривая отпрысков Воронецких. Золотое платье княжны мелькало среди гостей и я держался подальше.

В итоге поднялся наверх, на балкон второго этажа, и занял наблюдательный пункт в тени колонны.

Ну хоть умение слиться с обстановкой моему новому телу давалось без сбоев. Потому что те, кто тоже решили уединиться, меня не заметили. А я не успел выступить на свет, как завязался напряженный разговор.

— Сейчас же прекрати! — шипел седовласый мужчина в сюртуке, делающим его похожим на пингвина. — Если тебя услышат...

Он грубо одернул женщину, еще молодую и в прекрасной форме, но юной её уже назвать нельзя было.

Мне с женским возрастом всегда было нелегко, либо хороша, либо нет. Двадцать, тридцать, сорок... Порой и меня могли удивить цифрами, так что я давно бросил пытаться оценивать.

— И что? — горделиво вскинулась она, вырываясь из цепких рук. — Я имею полное право сказать его высочеству, что он унаследует. Уж не ты ли учишь этих мальчиков правам и обязанностям, данным по праву происхождения от всеблагих?

Я ещё вжался в тень, затаив дыхание.