Алхимия и ее жертвы

Мастер делал пометки в карманной записной книжке, но, как только увидел подопечную, сразу отложил это занятие и подозвал Абигаль.

Служанка внесла овощное стью, пудинг, хлебную корзинку и чай. Как замечала Ада, Мастер никогда не ел мясо. Он твердо знал, что такая грубая пища горячит кровь, располагает к воспалениям, делает характер вспыльчивым, страстным и до того балует желудок, что впоследствии он не переваривает зелень. Ведь таким образом стать похожими на дварфов! Мастер почти не солил блюда, также ограничивал пряности; он придерживался мнения, что пряности раздражают пищеварение и кровеносную систему, при этом не несут питательной пользы.

Такие убеждения Ламлис считал необходимыми: в его доме живёт подопечная, которой необходима пища для гармоничного развития.

Как только блюда оказались на столе, и служанка удалилась, Ада с сияющим лицом принялась тараторить:

– Мастер! Я дописала книгу с рецептами зелий! Вы можете себе такое вообразить?

– Уже? – Ламлис оторвался от еды.

– Да, Мастер! Представляете?

Ада принялась перечислять зелья, дающие самые красочные реакции с металлами. Она описывала зелёный туман, мерцающие искры в колбе и прочие красоты с такой подробностью, от которой Ламлис временно отодвинул еду.

– …и вот при подогреве, – размахивала руками Ада, – эти вещества образуют газ без запаха розоватого цвета, как клубничный пудинг, пары рассеиваются за пять-шесть секунд.

Представляете, какое красочное зрелище? Если над газом подержать золото, оно почернеет, но остальные свойства металла не меняются. Вы видели такое раньше?

– Принеси-ка это сюда. – Ламлис отодвинулся от стола.

Ада бегом вернулась к нему с толстой книгой.

– Смотрите, Мастер, —Ада протянула ему рукопись. – Что скажете?

Мастер листал страницы, каждое предложение удостоилось должного внимания. Вылизанные таблицы контрастировали с грубоватыми иллюстрациями, а грамотно построенные предложения выдавали скрупулезность исследователя и проделанной работы.

Страницы не грешили отпечатками пальцев и кляксами от чернил, лишь пару десятков листов покоробились по краям от движений пишущей руки.

Ада всматривалась в лицо Мастера. Заворожённый старик сохранял расслабленность, ни единый мускул не дрогнул, а брови не меняли естественного положения.