Бумажный Тигр (III. Власть)

Может, из него был бы толк, если бы, скажем, пошел работать не в контору, тасовать векселя и чеки, а в королевскую морскую пехоту или в погонщики скота или…

- Вы не знаете мистера Олдриджа, сэр?

- Нет, черт подери! В этом городе я знаю нескольких Олдманов, целый выводок Олдричей и даже, вообразите, даже одного Олдингтона, но ни единого, черт его побери, Олдриджа! Ни единого!

Смущение, которое овладело Крамби, не было наигранным. Лэйд не считал себя большим знатоком человеческих душ, но отчетливо видел легкую дрожь его пальцев и прыгающий взгляд – следы, которые выдают душевную растерянность даже вернее, чем румяная корочка на пироге –готовность теста.

- Это очень… странно, сэр, - пробормотал он, - Дело в том, что… По правде сказать, у меня возникло ощущение, будто мистер Олдридж был с вами знаком.

- Да ну?

Крамби запустил руку в карман и мучительно долго копался там, перебирая какие-то бумаги. Лэйд с ужасом подумал, что сейчас тот вытащит на свет Божий какую-нибудь толстенную банковскую тетрадь, исписанную тысячами записей и испещренную штампами.

Но нет. Бумажка, которую достал Крамби, была совсем невелика и представляла собой вырванный из блокнота листок, исписанный с одной стороны.

- Это письмо мистера Олдриджа, - пояснил гость, осторожно кладя листок на угол письменного стола Лэйда, - Датировано еще августом, но попало ко мне только сейчас. Вы в нем упомянуты.

Лэйд заворчал. Он терпеть не мог читать корреспонденцию и всегда старался переложить эту обязанность на Сэнди, однако в этот раз ситуация была слишком щекотливой для привлечения мисс Прайс.

Возможно, это какая-то шутка Левиафана, подумал Лэйд, неохотно берясь за письмо. Одна из бесконечных и бессмысленных его шуток, имеющих целью не столько навредить мне, сколько сбить с толку, запутать, заставить увязнуть в бесконечном нагромождении парадоксов и казусов, чтобы в конечном счете свести с ума и погубить. Да, это вполне в его духе…

Против опасений, ему не потребовалось много времени на чтение, несмотря на то, что лист был исписан весьма густо.

Почерк был ровный, почти каллиграфический, с идеально выверенным наклоном, совершенно лишенным легкомысленных завитушек и кокетливых хвостов, которыми любит украшать свое письмо молодое поколение. Пожалуй, он был даже старомоден – судя по некоторым элементам, человек, водивший пером по бумаге, осваивал грамоту много лет назад, еще во времена короля Вильгельма[7].