Сердце Господина

– А вот ты… Ты! Когда прочёл, скажем… Скажем! Как некий Фритц облился потом, протёр очи свои бешеные, рухнул на колени, облился стыдом, ошпарился отчаянием, ударился лбом в окровавленный кортик и зарыдал, ревя раненым медведем, ты вспотел рядом с ним?! Ты стыдился и рыдал в душе своей, как он, накинув на себя поступок его?! Примерил ли ты его положение на свою натуру и пережил ли его по-своему, по своему нраву и стати?!

– Ни разу, Господин…

– Ну а когда иной мудрец Льва обличит Верблюдом,

Что вспорет вскоре шкуру тот и вскроется в пустыне

Гривастым Господином, неужто не признал ты,

Прищурившись от бликов, повелительных чешуек?

И не нащупал два горба, быть может, у соседа?

Не обнаружил гриву и не сунул в неё пальцы?

Не проклинал и не благодарил ты мудреца?

Не сомневался и не убеждался всем нутром?

Неужели ты в трагедиях не был ни героем, ни критиком, ни утешителем – неужто ты не жив был, когда читал?

– Я убивал книги… Убивал любопытство, время и верил всему на слово…

Господин слез с плеч Кокскомба, доселе нависая над ним всё выше с каждой строчкой.

Встал рядом и протянул сухую шкуру.

– Что ж это, Верблюд или Лев?.. – отчаянно провыл Кокс, стягивая свои скрюченные пальцы с лица.

– Нет. Это шкура абсолютно любого писателя. Наденете её, когда наберётесь мужества читать.

Трепет

Ах, эти серые глаза – изменчивые бесы!

Я с этих глаз дурею! Я с этих глаз и сам повесой стал —

Чёрт на моей спине сидит, копытца свесив,

Храня у глаз Путаны зной и Девственницы стан…

Господин плыл в русле проспекта и вдруг запнулся о невидимую нить, связавшую его взгляд с рекламным щитом.

Нагая дева умоляла раскупать перчаточных кукол, халтурно сшитых из подгнившей парусины. И тут Господин впервые за много лет почувствовал ком в горле, подступающую к кадыку ярость и чувство полной несправедливости.

– Лживое зло едва ли лучше лживого добра. Где разврат?!

В думе своей он воскресил прелестных Вампиресс,

Чьи плечи – злые острые готические пики.

Наги, но все одеты в жар, струящийся из глаз

Из-под тяжелых пышных вееров ресниц.

Плотины уст молчанием сомкнуты, что с лёгкостью

Полуулыбки сдерживают эпопеи…

Молчит любезная, – шепнул он с ласкою под нос, —

Так улыбается, как будто помнит тайну мира.