Сердце Господина

Кофейня, как улей, кишит

Дамами в пышных шляпах со взбитыми сливками,

Катающих вилками в блюдцах оливки,

И молодыми гусарами —

Без кителей, да и, в общем-то, старыми…

Лохматая поэтесса в оливковом кресле —

За всю кавалерию – в кителе и с кодексом чести —

Мысленно всем наливает вино!

И, кажется, свыше дозволенного вкруг себя видит богов…

Грешная инквизиция

Мой череп – купол атрия над тьмой,

С песочной грузной колоннадой в круг;

Внутри клуатра сковано кольцо

Из мраморных атлетов в белых рясах…

В чёрных отрепьях я, как воронёнок,

Заброшена в кольцо и перьями дрожу.

И каждый, надо мной свершая приговор,

Тяжёлым долгим каменным размахом

Пощёчины подбрасывает другу.

Вокруг клуатра полночный вагон,

Трясясь от битья, полосует рельсы.

И люди лицемерно смотрят мимо,

Как будто слыша громкие шлепки.

А я в проклятом черепе своём

Намертво заперта от сострадания…

Жестокая

Москва шагает с флагом, опираясь,

Втыкая в свежие прослойки трупов —

Пирог истории земли…

Под красным флагом с вызовом бледнится

Моя седая худоба…

Моя Москва меня не пощадит,

С колен молящих дьявольски подбросит

Двумя перстами за кадык.

И до костей внемлю я крепкий камень,

Коим Твербуль мощён,

Москва, сожжённая, щеку мою опалит,

Влепив пощёчину карминовым плащом.

Воткнёт в кишки флагшток тупой и ржавый,

Перелопатит рёбра – вынет;

Отпнёт катиться по бульварным ямам

И подплывёт, как труп речной, тенью нахлынет:

Придушит вонью лёгкое туманная стреха,

Впадёт в нутро культёй – выпорет желудок

И о мои сырые потроха

Затушит обслюнявленный окурок…

Моя Москва меня седит,

Хладит, худит – словом, могилит…

Меня Москва не пощадит —

Она бога стравила.

РазУм. ДваУм

Ветер влажно читает

Синюю книгу-море!

Плюётся на пальцы бризом,

Листая страницы на берег.

Штудирует пену за пеной,

А я на песчаном форзаце

Пальцем подписываю:

«Любимому Ветру. Взахлёб».

На ставни таверны опёрся

Ангел с бутылочкой эля,

И кудри трагически взвились

В грандиозной печали.

Горд он и дерзок чертовски!

И смотрит на люд по-отцовски.

Крылья забросил верхом на перила —

Гарцевать на ветру.

– Меня, робкого младенца,

Били за всякий проказ!

В ту пору смирился: особый я,

Коль деток прощают иных…

Так зря ли страдал я, ответьте?

Причина, бесспорно, одна —

Страдал я за всё человечество!

Быть без причин искалеченным

Можно, лишь будучи богом.