Перерыв (пьеса, памяти Дмитрия Александровича Пригова - 15 лет.)

Радомлин – В чем кроется трудная загадка?

Ильичев – За жизнь ее мысленно не счесть.

Горелик – А может, зря и не для порядка?

Остапчук – За нами, строится вся честь.

Веригин – Тот силен, кто сможет ее прочесть!

Радомлин успевает допечатать материал. После обращается.

Радомлин - Товарищи! Благодарю вас! Мы уложились.

Панкратьев – Это вы уложились!

Горелик – Да, это все ваша заслуга!

Веригин – Мы ж без вас тоже никуда не сдвинемся.

Ильичев – Пока что мы не в состоянии осознать всю серьезность намерений.

Однако, можем почувствовать их. Правда, же?

Панкратьев – Да, но только если для вас чувства первичны. Может, вы ведомы логикой?

Остапчук – А в чем проблема? Можно и так докопаться до истины.

Панкратьев – Да, нет, я нисколько не против. Нельзя же говорить за каждого.

Ильичев – Но, каждый может говорить за себя.

Радомлин – Это – в идеале, но не означает, что наиболее верный подход.

Веригин – Только коллективно-сознательно.

Радомлин – Я только одного не пойму.

Все посмотрели на Радомлина.

Радомлин – Оставить текст вам, для музыкальных экзекуций, или самому его представить народу?

Остапчук – Василий, решайте сами.

Ильичев – Да, мы совершенно не претендуем.

Электричка неслась по длинному перегону. Был уже третий час дня. Радомлин, допечатав стих, оставил лист прямо в машинке, накрыл ее крышкой и поставил в ноги. Ильичев забрал футляр с гитарой и положил ее на багажную полку сверху.

Панкратьев – Я отлучусь, извините.

Радомлин – Конечно, проходите!

Он прихватил свои вещи, музыканты выпустили его на проход, меж рядами кресел.

Он шел против движения, к концу состава. Шел медленно и осторожно, держась одной рукой за спинки скамеек. Панкратьев подошел к тамбуру, шкаф был довольно плотно придвинут к раздвижным дверям. Он раздвинул одну створку и протиснулся в коридор. Двое грузчиков так же стояли около шкафа. Второй смотрел на убегающий за окном пейзаж.

Дверь шкафа на этот раз была приоткрыта. Изнутри доносилось чтение с неподдельным и натуральным выражением, присущим далеко немногим.

Панкратьев хотел заглянуть внутрь, но оттянул руку и передумал.

Панкратьев – Репетиция. Не буду мешать.

Состав сбавлял скорость, тормозя перед объявленной станцией “Потеряево”.

Прислонившись к двери, стоял первый носильщик. Он как бы невзначай загораживал проход, но не собирался противостоять, хотя и мог без труда. Он встретился взглядом с Панкратьевым, после чего он сказал.

Панкратьев – Я не могу так больше.