Последний крик банши

Его кровь, проникая в дитя смерти через рану на ладони, кажется ядом, отравляющим саму суть банши. И банши дергает руку на себя.

Притяжение сил пока удерживает ее, а инквизитор переплетает их пальцы. Но даже физически банши сейчас сильнее. И готова броситься в бой, если надо — вгрызться человеку в глотку. Впрочем, она и без этого в состоянии убить одним движением, одним прикосновением остановить его жизнь, как только что остановила свою. И вторая рука несущей смерть отпускается инквизитору на грудь, туда, где под одеждой гулко и быстро бьется сердце.

Всего лишь одна мысль, одно желание — и ритм прервется навсегда. Никакие целители и врачи не смогут побороть смерть, насланную банши. Это абсолютный и безвозвратный конец. Ей нужно прекратить существование того, кто причиняет боль. Кто стоит перед ней и не отводит взгляд. И его воля сильна и несгибаема.

Воля. Это слово будто вырывает ее из пучины. У нее тоже есть воля, которая не даст взять инстинктам верх. Она сможет.

Пальцы сжимаются в кулак, собирая гладкую ткань плаща. Она все сможет. Потому что не одна. И затуманенный ненавистью разум проясняется, за ним проясняется взгляд. Это, конечно, все равно не человек, но уже и не та дикая банши, способная лишь убивать и уничтожать.

Я всегда откликнусь на твой зов, когда бы ты меня ни призвал. Клянусь.

Я всегда подчинюсь тебе, что бы ты ни приказал. Клянусь.

Я буду нести смерть тем, на кого ты укажешь. Клянусь.

И сохраню жизнь тем, кому ты захочешь.

Клянусь.

Моя судьба — следовать твоей воле. Мою жизнь и мою смерть я вверяю тебе, покуда есть я и покуда есть ты.

Клянусь.

Вокруг них бушевала настоящая стихия. И если волшбу стены Главного управления инквизиции без труда поглощали, то вырвавшийся наружу вместе с клятвой дар смерти не сдержало бы ничего. Но и это являлось частью церемонии и частью контроля над банши, который должен продемонстрировать инквизитор. Максим выпустил весь свой дар, чтобы сначала оградить от разрушительной мощи окружающих, а затем, уменьшая воронку, погасить ее.

И он смог. На последнем издыхании, боясь прямо сейчас упасть посреди зала, но смог. Потому что никогда не простил бы себе, если бы после подвига, совершенного Катей, сорвал церемонию.

— Покуда есть я и покуда есть ты, — повторил он и почувствовал, как завибрировали полы и стены, задребезжали окна.

А потом все закончилось. Резко, так резко, что оба покачнулись.