Семь сокрытых душ

Закончила я и глянула на хозяйку со страхом: что скажет? Прогонит или поможет, или вдруг цену запросит такую, что мне вовек не рассчитаться? Но Захариха обошла меня кругом, внимательно рассматривая, привстала на цыпочки, заглядывая в глаза, и, приблизив лицо к моему так, что я еле сдержалась от того, чтобы не отшатнуться, проговорила:

– А грех на себя возьмешь?

Я испуганно кивнула. Не столько от согласия, сколько от страха.

– Хорошо, – засмеялась вдруг недобро хозяйка. – И выполнишь то, что скажу?

И я опять согласилась.

Некуда отступать, раз уж сама пришла за этим.

– Не испугаешься?

На этот раз я уже отрицательно покачала головой.

– Ну вот что… Вижу, пойдешь до конца – так ты мачеху не любишь.

– Она меня не любит! – в запальчивости воскликнула я.

– Ой ли? – усомнилась неожиданно Захариха. – Ты за своей нелюбовью ее любви не видишь.

– Не любит она меня! – упрямо повторила я.

– Черствая избалованная девчонка, – вдруг выругалась знахарка.

 – Сколько годков‑то тебе?

– Пятнадцать.

– Мала еще, дурна. Прогнала бы тебя… – Захариха сделала паузу, задумчиво собрала губы в гузку.

И я вдруг с неожиданной радостью подумала, что и вправду прогонит, пусть так и будет! Но только не успела что‑либо сказать.

– Сделаешь все так, как велю. Если ошибешься или испугаешься, пеняй на себя. Ежели что пойдет не так, тебе плохо будет. Принеси мне две вещи, что твоему отцу и мачехе принадлежат.

А потом я скажу, как дальше быть.

* * *

Час пик уже давно миновал, и в вагоне оказались свободные места. Ада присела между двумя пассажирами: полной женщиной с двумя авоськами, зажатыми между плотных икр, и интеллигентного вида мужчиной, который держал завернутую в газетную бумагу книгу. Надо же, как в советские времена, когда книги были дефицитом, и их для лучшей сохранности оборачивали газетой! Мужчина был полностью погружен в чтение и, судя по внимательному выражению лица, сосредоточенно нахмуренному лбу и то и дело шевелящимся губам, словно он повторял про себя особо понравившиеся фразы, читал он что‑то серьезное и глубокое.

Ада не сдержала любопытства и украдкой заглянула в раскрытую книгу, ожидая увидеть философский труд, но, пробежав глазами диалог, в котором некто в незатейливой форме изъяснялся в любви, а затем рассмотрев колонтитул с именем автора, едва не расхохоталась.